обособленным миром. Современная семья выстроена на широкой основе экономической и
политической поддержки; сегодня ее поддерживает инфраструктура, включающая
общественное финансирование дорог, школ и покупки домов, а также юридические правила,
регулирующие брак и развод. Рабочее место и семья глубоко взаимосвязаны; «заработная
плата семьи» организует семейную жизнь, также как и экономику, выражая идеализированное
представление о том, чем семья является и должна быть. Этот общественный компонент
частной сферы часто невидим в текущих дебатах о семье, частично потому, что он глубоко
встроен в наше историческое развитие. Современный «кризис» пришел к нам из начала XX
столетия, но происхождение сегодняшней дилеммы коренится в нашем национальном
прошлом.
Очень краткая история американской семьи
С самого начала американская семья использовала те блага, которые появились в результате
резких изменений в этике семьи, охвативших Европу и колонии в середине XVIII столетия.
Хотя отеческая власть была все еще ядром «упорядоченной семьи», новая этика
«эмоционального индивидуализма» вела к идеалу более теплых и близких отношений между
мужем и женой и между родителями и детьми. Следуя «наплыву чувств», мужчину и
женщину поощряли вступать в брак на основе взаимной привязанности; брак расценивали как
«союз индивидов», а не как «союз двух генеалогий». Уменьшилось число случаев жестокого
обращения мужей со своими женами: снизилось количество избиений жен, а также мужей,
настаивавших на своих супружеских «правах». Родители стали менее жестоки к своим детям,
о чем можно судить по данным о снижении частоты телесного наказания детей4.
Американские женщины имели больше свободы, чем европейские. Без приданого,
связывавшего жену экономически с ее семьей и с правом сохранять владение своим
имуществом при вступлении в брак, они гораздо легче могли и выйти замуж, и вступить в
повторный брак. Таким образом, американская семья XVIII и начала XIX в. меньше походила
на миниатюрную монархию и больше на «небольшое содружество наций», в котором муж,
жена и дети «работали вместе как члены общего предприятия». Было гораздо меньше
дифференциации между
184
«его» и «ее» сферами: женщины и мужчины работали и дома, и вне его; женщины
производили многое из того, что необходимо для семьи; мужчины работали, следуя ритму
семейного, а не индустриального времени. Поскольку и женщины, и мужчины работали, оба
родителя принимали участие в воспитании детей. Историк Джон Демос пишет об «активном,
полном отцовстве, пронизывавшем всю ткань домашней и производственной жизни».
Фактически вначале XIXв. руководства по воспитанию детей писали отцы, а не матери, и
ребенка в основном воспитывал родитель соответствующего пола, следуя неофициальной, но
общепринятой модели разделения воспитания по половому признаку5.
Однако впервые десятилетия XIXв. этот мир изменился. К середине столетия разрыв между
работой и домом резко обозначился, и в действительности, и в идеологии стало утверждаться
разделение сфер. Семейную жизнь «вырвали из мира работы». Рабочее место и дом стали
четко обозначенными его и ее сферами.
В 1849 г. лорд Альфред Теннисон выразил это разделение сфер в поэме «Принцесса»:
Мужчина для поля, а женщина для очага. Мужчина для меча, а она для иглы. Мужчина с головой, а
женщина с сердцем. Мужчина командует, и женщина повинуется; Иначе наступит хаос .
Мужчины ощутили это разделение сфер в двух аспектах. Во-первых, из дома и с фермы место
зарабатывания денег переместилось на мельницу и фабрику, в магазин и офис. Мужчины
оказались подчинены другому ритму д:;я, продиктованному растущей специализацией
промышленнссти. Во-вторых, мужская доля работы в доме была постепенно индустриализи-
рована, и из нее были устранены такие задачи, как сбор топлива, обработка кожи и зерна,
поскольку они оказались перемещены во внешний мир. Это «освободило» мужчин, чтобы они
оставили свои дома и передали женам воспитание уже не только дочерей, но и сыновей.
При такой эмансипации мужчин популярная литература занималась возвеличиванием
положения женщин, которые на самом деле оказались заперты дома. Начиная с кафедры про-
поведника и заканчивая образцами высокого искусства, женскую работу переосмысляли не
как «работу» вообще, а скорее как миссию, возложенную Богом на женщину. Некоторые
185
виды домашней работы исчезли, как, например, прядение и ткачество, но большая часть
женской сферы оставалась незатронутой. Женщины продолжали готовить пищу и печь хлеб,
даже если их мужья больше не выращивали и не мололи зерно или не забивали скот на мясо.
Уборка и воспитание детей все сильнее маркировались как «женская работа». Хотя мужские и
женские сферы являлись симметричными и взаимодополняющими, они не были равны.
Кэтрин Бичер и Гарриет Бичер-Стоу писали в своей знаменитой книге «Дом американской
женщины» (1869):
«С брака начинается семья, и именно мужчина ею управляет, обладая физической властью и
требованиями ответственности главы семьи, а также согласно христианскому закону, по
которому, когда возникают разногласия, муж имеет право на окончательное решение, а жена
должна повиноваться»7.
Многие историки утверждают, что эта новая идеология на самом деле репрезентировала
историческое снижение статуса женщины. Историк Герда Лернер, например, указывает, что в
1830-х гг. было меньше женщин, владеющих магазинами, и деловых женщин, чем в 1780-х:
«Женщину исключили из новой демократии», — пишет она. Демократия означала геогра-
фическую мобильность, а также социальную и экономическую. Женщину же «заключили в
тюрьму», в «дом», в новую идеологию женской домашней жизни. Утверждение «маленькой
чудесной женской сферы» нуждалось видеологической поддержке со стороны рапсодической
поэзии и религиозных проповедей. Но мужское «освобождение» от дома частично оказалось
иллюзией, поскольку было одновременно и ссылкой. Уже в 1820—1830-е гг. критики
жаловались, что мужчины проводят слишком мало времени дома. «Отеческое пренебрежение
в настоящее время — один из самых обильных источников домашнего разлада», — писал
преподобный Джон Эббот в «Журнале для родителей» в 1842 г. Отец, «весь в спешке ради
своих деловых интересов, рано или поздно обнаруживает, что ему не хватает времени на
исполнение... своего родительского долга». В «Книге для отцов» (1834) Теодор Дуайт писал о
необходимости убедить мужчин вновь взять на себя свои домашние обязанности8.
Семья становится «приютом и убежищем от бессердечного мира», который великий
французский теоретик Алексис де Токвиль наблюдал во время путешествия по Соединенным
Штатам вначале 1830-х гг. «Лишенная своих производительных функций, семья теперь
специализируется на воспитании
186
детей и эмоциональном утешении, обеспечивая весьма необходимую святость в мире,
основанном на безличных принципах рынка», — пишет историк Кристофер Лэш9.
Конечно, идеология и реальность разделения сфер в середине XIX в. в Америке были в
значительной степени характерны для белого среднего класса, но именно эта идеология
пропагандировалась как норма и для всех остальных, как «американская» форма семьи.
Женщины рабочего класса и цветные женщины продолжали трудиться вне дома, в то время
как мужчины с готовностью делили с ними работу по дому и воспитанию детей, если не из-за
идеологических обязательств, то из экономической потребности. «Расцениваясь, скорее, как
работницы, чем как члены семейных групп, женщины из непривилегированных слоев
работали для обеспечения, поддержки, стабилизации и воспроизводства своих семей как в
публичной (производительной), так и в приватной (репродуктивной) сферах»'0.
Поскольку семья теперь была отнесена к области ответственности женщин, уменьшилась ее
значимость и ослабла степень интеграции в более широкие общности. Словно в качестве
компенсации за это изменение, символическая значимость семьи увеличилась. События,
которые раньше торжественно организовывались от случая к случаю, стали теперь рутиной
семейных праздников; праздники сообщества должны были стать домашними. «Семья» как
место идеализированной романтической тоски было изобретением XIX в., поскольку она
пыталась все же сохранить те ценности, которые на самом теряла безвозвратно. Историк
Джон Гиллис пишет:
«Когда мужчины работали дома, трапезы редко бывали приватными или даже регулярными.
Выходные выливались в общинные празднества и взаимное хождение по гостям, а не в
