Вот юноша ловко запрыгивает на судно. На нем желто-оранжевая туника и подвешенный к поясу кошелек, болтающийся при ходьбе. А в нем лежит наш сестерций. Он там со вчерашнего вечера, выигранный в кости у военного, выехавшего верхом из Ариминума. Всего один раз выпала двойная шестерка — и судьба нашей монетки опять переменилась.
Юноша снимает плащ и смотрит на кормчего: «Вперед, Фульвий! Можно отправляться».
Двое рабов отвязывают швартовы и отталкивают судно от мола. Потом запрыгивают на борт. Судно тут же подхватывается течением и медленно скользит по реке, словно сухой листок. Кормчий уверенно правит, взглянув на горизонт: река свободна. Путь будет спокойным. Пункт назначения — Рим.
Центр мира
Леска натягивается, дрожит, будто собирается разрезать воду, ее резко мотает то влево, то вправо: рыба клюнула! Юноша умело подтягивает к себе удочку, согнувшуюся под весом рыбы. А вот и она, показалась из желтоватой воды, блеснув серебристой чешуей. Именно так: в Риме Тибр уже не того глубоко-зеленого цвета, как в сельской местности, в его воде взвесь осадочных пород из притока Аниене, впадающего в Тибр к северу от Рима, поэтому здесь его эпитет — «белокурый».
Рыболов медленно и осторожно подводит рыбу к берегу и вытягивает на траву. Хороший улов! Пока он возится, извлекая крючок (такой же, как наш), по реке проплывает судно, груженное амфорами с маслом, отчалившее из Отриколи, на его борту — юноша в желто-оранжевой тунике. Со времени их отплытия прошло три дня, сейчас он стоит на носу судна, глядя на берега, проплывающие у него перед глазами.
Вид Рима с Тибра во времена Траяна, в лучах восходящего солнца, — нечто неописуемое.
Сначала картина напоминает Ганг в Индии, протекающий через священный город Бенарес (сегодня Варанаси). На левом берегу ступеньки спускаются почти до самой воды, откуда протянулся в реку небольшой пирс. Здесь, понятное дело, нет гуру, но всюду множество беседующих людей в ярких туниках. Это первый городской «порт», облегчающий перевозку товаров по узким улочкам. У пирса качается несколько лодок, бок о бок, как гондолы в Венеции. Идет разгрузка товара для небольших лавочек, которые в этот ранний час уже принимают клиентов.
Вот лодка поравнялась с одной из нескольких арок большого моста. В нескольких километрах позади остался Мульвиев мост, а этот выстроен по приказу Нерона для более удобного доступа к садам и портику Агриппины, его матери. Нам же, жителям современной эпохи, это говорит нечто большее, ведь мост соединяет Рим с Ватиканом, где при Траяне еще нет никакой базилики, а есть сельская местность с несколькими постройками. Там находится цирк (то есть ипподром), где Нерон казнил христиан по обвинению в пожаре Рима. Здесь в 64 году н. э. погиб святой Петр; его захоронили, как и останки тысяч других людей, на большом кладбище вдоль дороги, ведущей к мосту. Верующие христиане возвели в его честь небольшую часовню и тайно приходили воздавать ему почести. Впоследствии над этой часовней была возведена базилика Святого Петра.
Проплывая под мостом, мы видим на нем довольно оживленное движение людей. Начинается час пик.
После моста Тибр делает свой первый большой изгиб внутри города.
Поражает неухоженность его берегов: вдоль почти всего течения реки не видно защитных сооружений, предохраняющих от разливов реки (а сегодня они есть), одни только луга, доходящие до самой воды, заросли тростника или небольшие песчаные пляжи, поросшие пучками травы. Так что разливы Тибра часто вызывают разрушительные затопления. По словам Тита Ливия, римская чернь настолько привыкла к затоплениям, что считает их «Божественными вестниками»: есть поверье, что наиболее крупные из них предвещают нечто серьезное, катастрофу или иное, что может вызвать потрясение в Риме. Чтобы понять частоту затоплений и количество наносов, достаточно знать, что такой священный памятник, как Алтарь мира, возведенный Августом на открытом пространстве, за полтора века настолько погрузился в почву, что для доступа ко входу пришлось сделать ступеньки, ведущие вниз.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
По запущенности своих берегов, несмотря на соответствующие распоряжения императоров, Тибр походит на реку в стране третьего мира: берега усыпаны черепками битых амфор, костями животных и прочим мусором. Можно видеть прыгающих в воду с маленьких деревянных мостков ребятишек; поражают их белозубые улыбки и блестящие черные волосы, намокшие и прилипшие к голове. Чуть поодаль на одном из берегов белоснежные цапли сидят на увязших в песке стволах. Рядом валяется дырявая лодка. Из воды торчат остовы двух других небольших судов, постепенно поглощаемые Тибром. Естественно, есть и нетронутые лодки, вытащенные на сушу и разложенные в ряд. Они белые, с голубыми и красными узорами. В этот момент одна из них отходит от берега, стучат весла, на борту трое, груз — крепко завязанные мешки. Они ловко огибают разлагающийся труп животного, добычу ворон.
Подобное зрелище плохо соотносится с пышностью столицы империи. Будто мы попадаем в нее со служебного входа, который в фильмах всегда с переулков, усыпанных кучами мусора.
Но достаточно поднять взгляд, чтобы понять, что мы находимся в особенном месте. В нескольких метрах от этой «ничейной земли» идет непрерывный ряд зданий, напоминающий сомкнутые щиты легионеров. Они начинаются там, где берег выше на несколько метров. Это многоэтажные постройки, какие сегодня можно видеть, к примеру, на реке Арно во Флоренции, около Понте Веккио. Это инсулы, выходящие одним фасадом на римские улочки, а другим — на Тибр. Смотреть на эти здания, пока плывешь вниз по течению Тибра, — значит видеть шахматную доску окон на растрескавшихся стенах, ряды балконов, развешанные лохмотья и сцены из повседневной жизни. Подобно тому, как когда медленно едешь на поезде через город, а в окна видны кухни, столовые, где люди обедают или смотрят телевизор.
И здесь можно увидеть «моментальные снимки» повседневной жизни: вот старик ест лепешку, прислонившись к окну. Паренек надевает красную тунику. Чуть дальше только что проснувшаяся женщина распахивает створки окна, широко раскинув руки. На ней только тонкая ночная рубашка. Заметив нас, она инстинктивно прикрывается, метнув строгий взгляд. Через два окна мужчина выливает с четвертого этажа содержимое ночного горшка.
Вот мы на уровне площади Навона, фактически река огибает Марсово поле, а дальше течет по прямой к острову Тиберина. Появляются более монументальные здания. Перед нашими глазами проходят колоннады, статуи, портики, а внутри мы замечаем движение людей, уже занятых выполнением утренних дел. За этим первым рядом строений можно разглядеть и остальной Рим, с крышами зданий и храмов, а в утренней дымке на вершине Капитолия высится храм Юпитера Капитолийского.
Мы почти в сердце Рима. История — повсюду вокруг нас, с ее великими именами: мы проплываем под большими арками еще одного моста, возведенного по приказу зятя Августа — Агриппы, того самого, который построил Пантеон.
Минуем остров Тиберина: огибая его, мы замечаем, что он похож на лодку. Римляне также обратили внимание на его удлиненную форму и выложили блоками серого туфа, облицевав плитами травертина. Так остров стал памятником-кораблем, а в середине его был установлен обелиск — «главная мачта».
На корпусе «корабля» нанесены узоры и изображения, например Эскулапия с его змеей. Все выглядит как настоящее судно, и издалека в утреннем тумане его масса напоминает триеру, бросившую якорь посреди реки.
Уже четыреста лет на острове стоит храм Эскулапия. Причины, побудившие римлян возвести его здесь, очень практического свойства: это способ привлечь больных, тем самым держа их подальше от города, чтобы снизить риск эпидемий. Тибр, таким образом, является «санитарной зоной», созданной природой.
Естественно, для римской черни есть и еще одна причина, священного характера: в III веке до н. э. город поразила крупная эпидемия и были отправлены послы в Эпидавр[90] (Греция), чтобы привезти в Рим статую божества.
