– Как тебя зовут? – первым делом спросила я.
– Рула, – последовал ответ. Я стала внимательно разглядывать молодую женщину. Красавицей ее назвать было нельзя, в ней, видимо, преобладала индейская кровь. Но она была такой открытой, такой доброй и славной, что я сразу прониклась к ней симпатией.
– Ну что, Рула, наверное, о мальчике мечтаешь? – Она закивала. А мне так стало обидно за девочек, что я пробурчала: – Всем вам мальчиков подавай. А девочкам что делать – вообще не рождаться?
– Нет, без девочек тоже невозможно. Но, понимаешь, наша страна все время воюет. Мужчин много гибнет. А нам нужны защитники, – объяснила мне спокойно Теа, но в словах ее звучала просьба, как будто в моих силах было назначить пол будущего ребенка. Но живот у Рулы был круглый, как мячик, и я не могла врать. Словно увидела эту девочку в животике, и сразу она мне так понравилась, что я встала на ее сторону. И изрекла:
– В общем так, Рула, в животе у тебя девочка, она специально первой рождается, чтобы тебе потом с сыновьями помогать, ты еще замучаешься с мальчишками этими. Девочка добрая, работящая и невозможная красавица, но ты, мамаша, можешь навредить ей, если будешь расстраиваться, что первый твой ребенок – девочка. Тогда она почувствует, что ее не хотят, и тоже не захочет вылезать на свет божий, а если все же вылезет, то будет очень злой и непослушной. Подойди ко мне поближе.
Рула приблизилась. Я положила ей руку на живот, и рука моя ощутила слабый толчок, точно девочка в животе меня приветствовала. Я тихо засмеялась и поцеловала то местечко, где чувствовала движение.
– Прелесть, просто прелесть у тебя там, в животе. Вы с отцом будете ею гордиться!
– Правда? – Глаза Рулы стали круглыми от удивления, радости и других смешанных чувств.
– Точно говорю, – уверила я будущую мамашу.
– А как ее зовут? – спросила меня Теа. Я подумала немного и выдала: – Лана. Второе имя давай, какое захочешь. Но она Лана.
Обе беременные рассмеялись, как девчонки, имя, видно, понравилось. Я присоединилась к ним, мне было весело думать, что в Корунде будет проживать моя тезка. Лана – это сокращенно от Светланы. Так что вечер закончился хорошо. Я поела бутербродов, принесенных Теа, и улеглась спать.
Утро тоже было ничего. Меня разбудила Теа и пригласила выпить кофе. Они с Берналем отправлялись в деревню. Теа накормила меня очень вкусными маленькими кукурузными блинчиками, потом принесла вкуснейший кофе и дала кое-какие рекомендации – разрешила пользоваться туалетом в кафе, сказала, что мыться можно в озере, которое прямо за полосой деревень, кормить меня будет Кончита, которая остается здесь за главную. А в завершение сунула мне деньги – объяснив, что это от Рулы и что та потихоньку настраивает мужа на появление девочки, а сама, счастливая, летает и уже обожает будущую дочь. Потом они с Берналем уехали на разбитом пикапчике с надписью «У Берналя». Мы с Кончитой долго махали им вслед.
Кончита принесла еще по чашке крепчайшего ароматного кофе и пачку сигарет. Мы прихлебывали кофе и с наслаждением курили.
– Не думала, что ты куришь, – сказала я.
– Покуриваю. Прячусь. Моя семья строгих правил, не любят, когда женщины молодые курят. Курят в основном старухи.
Мы помолчали.
– Слушай, Пепа, – Кончита выпустила колечко дыма и рассматривала, как оно медленно тает в воздухе. – Когда я увидела тебя в первый раз вчера, ты и впрямь была похожа на ненормальную. А сейчас гляжу – глаза умные, поступки обыкновенные, вид, конечно, странноватый, но, в общем, вполне здоровый человек. Ты правда о себе ничего не помнишь?
– Ровным счетом ничего, – лениво ответила я. – Видала, какой шрам на затылке, кто-то шарахнул, наверное, вот мозги и перемешались, просто часть их, видимо, осталась там, где ей и положено находиться.
– Нет, просто я к тому, что, может, поработаешь у меня, пока Берналь не вернется?
– Не думаю, что твои посетители будут рады новой официантке. Лично я на их месте не обрадовалась бы.
– Нет, официанткой тебе никак. А вот убраться, посуду помыть, столы протереть…
– Заметано. По утрам и вечерам буду посудомойкой и уборщицей. – Поскольку посетителей еще не было, я тотчас взяла метлу и стала подметать мусор, оставшийся со вчерашнего дня. Работенка была нетрудной и недолгой, справившись с ней, я отправилась к своему дереву. Села на любимое местечко и стала анализировать ситуацию. С одной стороны, я вроде и внедряюсь, как мне и велели, но с другой стороны, абсолютно ломаю имидж сумасшедшей голландки, вон даже Кончита заявила, что не очень-то я сумасшедшая. Не думаю, что в «Камино Хусто» меня погладят по моей лысой голове. Потом другая заковыка – живот у Тео хоть и был огурец огурцом, но я же не аппарат УЗИ, и спокойно из пузика может выползти не Илья-Берналь, а какая-нибудь Хуанита, и Берналь меня просто повесит на моем бивневом дереве. Так что мне надо на всякий случай подыскивать другое место обитания, и времени у меня немного, максимум через неделю Тео родит.
Рынок оживал, и я решила пойти побираться, хотела было отправиться на озеро и помыться, но решила, что для попрошайки лучше немытой.
Рынок уже был полон продавцами и покупателями и ходить по нему было одно удовольствие. Сначала я просто глазела на людей и на незнакомые мне дары местной земли, потом все-таки вспомнила о работе и начала робко протягивать свой пакет то покупателям, то продавцам. Ни одной медяшки я не получила, все меня грубо гнали и даже оскорбляли. Я ныла, что я больная иностранка и прошу на пропитание. Но мне отвечали, что я бездельница, и пропитание спокойно могу раздобыть в лесу. Жалости у местного населения я не вызывала ни на грошик, сделала вывод, что здесь просто не любят бездельников, и решила зарабатывать пением. Такая сумасшедшая певица. Я пристроилась у одной лавчонки и начала петь песенку из моего испанского репертуара. Пение мое вызвало страннейшую реакцию у хозяйки лавки – она завизжала. Потом стала прогонять меня, говоря, что своим воем я разогнала всех покупателей. Это меня страшно расстроило, я хотела ей даже сказать: «Дура корундская, не тебе судить о моем пении, мной вся Россия восхищалась». Но сдержалась, а только злобно сказала: «Где хочу – там и пою». Она стала угрожать, что сейчас позовет мужчин и они меня побьют. Я завелась не на шутку и тоже заорала, что у нее нет сердца, я зарабатываю, как умею, а мужчин я не боюсь, потому что сумасшедшая. Я их все перекусаю, и они тоже взбесятся, а потом еще громче затянула свою грустную песню. Хозяйка явно растерялась, похоже, силу тут уважали, и замолчала. Я продолжала голосить. Нельзя сказать, что на мои вопли прохожие не обращали внимания, они как-то изумленно косились на меня и старались пройти мимо, и ни один из них не подошел к прилавку. Я явно срывала торговлю. Уже почти хрипя, я закончила песню, ни я, ни торговка не заработали ни монетки. Обе пребывали в унынии.
