Читаем без скачивания Мистер Слотер - Роберт Маккаммон

Глава двадцатая

— Таким образом, — заключил священник, — год у вас был хорошим?

— Да, сэр, и очень, — ответил Питер Линдси. — Отлично уродилась кукуруза, яблок полно, и тыквы еще на плети. Вы их наверняка видели в поле.

— Видел. Ты благословен, Питер. Иметь такую ферму и такую прекрасную семью. Я говорил недавно с одним человеком о жадности — ты сам знаешь, как может жадность завести человека в долину погибели. Хорошо, что ты не жаден, Питер, и что доволен своим положением в жизни.

— Да, сэр, спасибо.

— Что ж, мы воистину нуждаемся в благословении полей, как нуждаемся в… — Он замолчал, постукивая себя по подбородку указательным пальцем с длинным неровным ногтем.

— Благословении Небес? — подсказала жена Питера Фейз, готовившая обед у очага возле противоположной стены.

Ее кухня и сама была благословением дома: аккуратная, чистая, светло-желтые сосновые стены, чашки и тарелки на полках и в сводчатой печи сковородки, таганы, чугунки, кастрюли, котлы и прочая утварь, поддерживающая в доме жизнь, а в людях сытость, — все расставлено в порядке.

— Именно так, — отозвался преподобный.

Младшая дочь, Робин, помогавшая матери, подошла к проповеднику, который сидел за столом с чашкой сидра в руках, и показала одну вещь, которую принесла из другой комнаты. Девочке было восемь лет, она была белокурая и очень гордилась вышитой подушечкой — узор изображал малиновку на ветке.

— Я сама вышивала, — сказала Робин.

— Правда? Как чудесно! Ты хочешь сказать, мама тебе совсем не помогала?

— Ну… — девочка застенчиво улыбнулась. Глаза у нее были яркие, теплые, синие, как у матери. — Она мне показала, как начать, и помогла закончить.

— А, вот как! Но между началом и концом тоже много, много работы. — Он вернул ей подушечку. — А вот это что?

Средний ребенок, тринадцатилетний сын по имени Аарон, вышел вперед показать свои сокровища.

— Хорошая коллекция, — сказал гость, принимая кувшинчик и любуясь на яркие цветные шарики. — И сколько их у тебя?

— Двадцать два, сэр.

— И они используются для определенной цели? Для игр?

— Да, сэр. Но я и смотреть на них люблю.

— Такие шарики любой мальчик хотел бы иметь.

— Да, сэр, конечно.

— Аарон! — одернула его Фейз Линдси. — Перестань докучать преподобному Бертону!

— Он не докучает, отнюдь нет. Спасибо, Аарон, возьми.

Гость вернул кувшин с шариками и поднял бородатый подбородок, чтобы взглянуть на старшую дочь, которая помогала матери готовить кукурузные лепешки, печеные яблоки и — ради такого случая, — кусок ветчины.

Ей было шестнадцать лет. Овальное личико с широкими скулами, светлые, как у матери и сестры, волосы, и глаза — темно-карие, как у отца. Прервав работу, она посмотрела в упор на преподобного Бертона, потом зачерпнула фасоли и положила в миску.

— Ты тоже хочешь мне что-то показать, Ларк? — поощрительно проговорил гость.

— Нет, сэр, — ответила девушка твердо. — Я хотела бы кое-что у вас спросить.

Сидящий напротив священника ее отец — жилистый мужчина лет под сорок, одетый в синюю рубашку и коричневые панталоны, с морщинистым лицом, обсыпанным веснушками от солнца, почти лысый, если не считать коротко подстриженных рыжеватых волос на висках, — метнул на нее быстрый взгляд, приподняв брови.

— Ну спроси, конечно, — ответил проповедник благосклонным голосом.

— Отчего у вас такие ногти?

— Ларк! — Питер нахмурился, и морщины на его лице залегли глубокими ущельями. Фейз сурово посмотрела на дочь, приподняв густые брови.

— Ничего, ничего. Самый обыкновенный вопрос. — Преподобный Бертон поднял руки, развел пальцы. — Не слишком приятное зрелище? Понимаю. Самому жаль, что не мог держать ногти в порядке, как положено джентльмену, но среди индейцев это трудно. Странствия среди них не включают еженедельное применение ножниц. У вас, я полагаю, найдется пара, которой я потом смогу воспользоваться?

— Да, конечно, — ответил Питер. — Ларк, что это на тебя нашло?

Она чуть не сказала вслух: «Не нравится мне этот человек», — но промолчала. Даже подумать такое о священнике, слуге Божьем, было достаточно, чтобы краска побежала по щекам и взор потупился к половицам. Она стала накладывать бобы в миску, плечи ссутулились под тяжестью мысли, не дающей ей покоя: «Он слишком долго на меня смотрит».

— Я проголодался, — заявил проповедник, ни к кому конкретно не обращаясь. — Просто как волк, было бы правильнее сказать.

— Сию секунду, — заверила его Фейз. — Робин, будь добра, выложи лепешки на блюдо.

— Сейчас, мамочка.

— Достань хорошие салфетки, Аарон.

— Уже достаю, мама. — Он поставил кувшинчик с оцененными шариками на стол и направился к буфету.

Ларк Линдси покосилась на преподобного Бертона и отвела взгляд. Он все еще наблюдал за ней синими, цвета воды глазами. Воды Христовой, как могли бы сказать ее мать или отец. Но ей почему-то вспоминалась замерзшая вода, как зимний пруд, из которого не напьешься.

Ларк закончила накладывать бобы, поставила миску на стол перед отцом, потом мать попросила ее налить проповеднику еще сидра из кувшина, и она занялась этим.

Он пришел где-то час назад. Ларк, ее отец и брат работали в саду за сараем, заполняя корзинки дарами Божьими, когда Аарон сказал:

— Папа, там на дороге человек, идет в нашу сторону.

Гости здесь бывали редко. Ближайший священник жил в деревне Колдерс-Кроссинг, до которой восемь миль к югу. Гость — радостное событие, и Ларк знала, что отец это воспримет как знак милости Господней, о которой он часто рассуждал. Пусть земля сурова и жизнь — испытание, говорил Питер Линдси, но в этой стране все, что нужно сделать — это тянуться к Господу, и тогда все воспрянет. Ларк это понимала как иносказание: будешь работать усердно, и Господь вознаградит тебя. Но иногда получалось не совсем так: она помнила годы, когда работали до седьмого пота, а посевы никли и жухли, и всей наградой свыше были только высохшие яблоки с верхних ветвей.

Она подлила преподобному сидра. Тот слегка шевельнул ногой. Рядом с ним на полу лежал его мешок. Там у меня Библия, сказал он. Люблю, чтобы она была под рукой, если вдруг появится грешник.

Питер и Фейз Линдси рассмеялись — вежливо, зная, что не все проповедники одобряют смех, — а Аарон и Робин улыбнулись, услышав, что родители смеются, но Ларк посмотрела преподобному Бертону в лицо и удивилась, отчего оно так исцарапано, будто он продирался сквозь чащу.

— Мама, мама, посмотри, ничего, что так? — позвала Робин, дергая мать за передник — новый, синий с желтой оторочкой, вместо старого прожженного, который мама надевала обычно. Робин показывала на раскрошенную лепешку, развалившуюся при попытке переложить со сковороды на блюдо, но Фейз ее успокоила, что все хорошо.

Прибывший проповедник с удобством устроился в кухне и рассказал историю своей жизни: как он вырос сыном викария в Манчестере, как уже в солидном возрасте переплыл Атлантику, дав отцу обет нести спасение индейцам. Сейчас он возвращается от дикарей, где провел много месяцев, неся свет Господень языческим сердцам, но как же он тоскует по Манчестеру! Англия зовет его домой, сказал он. Новое место служения ждет его, и новая паства, которую следует окормлять.

— Мы счастливы принять вас после странствий столь долгих и дальних, — сказал Питер.

Аарон подал к столу хорошие салфетки.

— Да, долгих и дальних. И я рад найти место, где отдохнуть. Боюсь, что натер себе волдыри на ногах, ботинки эти чуть-чуть мне малы. Я вижу, у вас есть такие очень симпатичные ботинки. С виду весьма уютные.

— Да, сэр, вполне. Думаю, сильно разбиты.

— Гм, — отозвался проповедник, делая глоток.

Кухню заполнил запах копченой свинины: Фейз всегда давала шкурке обуглиться до того, как снять мясо с огня. Бертон опустил чашку и держал ее в ладонях — Ларк не смогла не бросить еще один взгляд на длинные зазубренные ногти. Гость отмыл лицо и руки в кухонном ведре, и ногти отскреб щеткой, но запах от него был такой, будто он странствовал далеко и долго и ни разу не мылся. Конечно, если человек Божий нес слово Господне индейцам, откуда у него возможность встретиться с мылом? Просто мерзко так думать, мерзко как грех — бросить тень на такой яркий, такой солнечный день, как сегодня.

Но она ничего не могла поделать и думала, что потом — когда преподобный Бертон уйдет, — надо будет исповедаться в грехе осуждения или в грехе гордыни, или в чем там еще. И дело было не только в этих выщербленных ногтях, напоминавших звериные лапы, а в этой странной многоцветной бороде — светло-каштановой, огненно-рыжей, темно-каштановой, седой, и с клоком угольно-черных волос поперек подбородка. Да очистит Господь ее душу от подобных греховных мыслей, но такая борода могла бы отрасти у Сатаны. Как раз подходящее украшение для дьявола.