— Нет! — решительно заявила Анжелика.
— Так уж и нет! Я полагаю, что красавец Филипп задумается о своем поведении, если посидит подольше в стенах Бастилии.
— Сир, я пришла просить о его освобождении. Выпустите его из Бастилии, умоляю вас!
— Значит, вы его любите? А мне казалось, что ваша семейная жизнь состоит скорее из горьких ссор, нежели из счастливых примирений. Я слышал, до венчания вы были едва знакомы?
— Наверное, мы не слишком хорошо друг друга знаем, но знакомы очень давно и в детстве я называла его «старшим кузеном».
Она снова вспомнила подростка в небесно-голубом костюме с золотистыми локонами, ниспадавшими на кружевной воротник, приехавшего в замок семьи де Сансе.
Анжелика с улыбкой смотрела в окно. Дождь прекратился. Солнечный луч, пробившийся между тучами, осветил мощенную мрамором дорогу, по которой четверка вороных катила оранжевую карету.
Луч света упал ей на лицо.
— Тогда он тоже отказался меня поцеловать, — вздохнула она. — Брезгливо замахал своим кружевным платком, как только мы с младшими сестрами подошли к нему.
И она рассмеялась.
Король внимательно смотрел на собеседницу. Он знал, что она очень красива, но впервые разглядывал ее так близко. Он любовался ее кожей, мягкой нежностью щек и влажной прелестью губ. Когда Анжелика подняла руку, чтобы убрать с виска золотистый локон, Людовик почувствовал ее аромат. Она излучала странное свечение тепла и жизни. Внезапно он протянул руки к этому соблазнительному созданию и привлек ее к себе. Он нашел ее тело чудесно гибким. Он склонился к улыбающимся губам. Она была такой восхитительной, такой желанной. Он приоткрыл ее рот, нащупал языком зубы, гладкие и твердые, как маленькие жемчужины.
Анжелика оцепенела. Она не отвечала на этот поцелуй, пока поток страсти не стал невыносимо-сладостным, но когда жар его рта опалил ее губы, она резко вздрогнула и сжала плечи короля.
Людовик отступил на шаг и очень спокойно, с улыбкой сказал:
— Не пугайтесь. Я лишь хотел для себя решить, на кого следует возложить ответственность, и должен был убедиться, нет ли в вас скрытой холодности, способной оттолкнуть законные притязания супруга.
Анжелику не обманули его слова. У нее было достаточно опыта, чтобы почувствовать, что король, находясь рядом с ней, оказался во власти непреодолимого желания.
— Я полагаю, что Ваше Величество придает изучению этого вопроса больше внимания, чем того заслуживают его скромные подданные, — с улыбкой ответила она.
— Неужели?
— Безусловно.
Король отступил еще на несколько шагов и направился к письменному столу. Но он улыбался и не выглядел рассерженным.
— Допустим! Но я нисколько не сожалею о том, что продвинулся в моем маленьком расследовании слишком далеко. Теперь я составил собственное мнение… Мессир дю Плесси — последний дурак. Он сто раз заслужил ту неприятность, которая с ним произошла, и я позабочусь лично сказать ему об этом. Надеюсь, на сей раз он учтет мое мнение. Я намерен отослать его в армию, в Пикардию, пусть побудет там некоторое время для закрепления урока. И не плачьте больше, Безделица, вам скоро вернут вашего «старшего кузена».
* * *
Из оранжевой кареты, остановившейся под окнами дворца на Мраморном дворе, вышел главный камергер королевы, господин де Солиньяк.
Глава 16
Анжелика вернулась домой взволнованная до крайности, ее разум и чувства были в полном смятении.
Во дворе своего особняка она увидела уже распряженную карету, из которой выгружали гору вещей.
На лестнице у парадного входа, держась за руки, стояли два румяных мальчугана.
Анжелика сразу спустилась с небес на землю.
Флоримон! Кантор!
Она напрочь забыла о своем письме в Пуату, в котором просила отца отправить детей к ней в Париж. Был ли их приезд теперь кстати?
Впрочем, радость от встречи с сыновьями перечеркнула все тревоги. Анжелика крепко обняла своих малышей.
Они казались немного смущенными, держались скованно и молчали, как простые деревенские мальчишки, впервые попавшие в город.
На них были грубые башмаки, подбитые гвоздями, и заштопанные чулки, а одежда насквозь провоняла навозом — ничего удивительного, зато Анжелика пришла в изумление от того, как вытянулся Кантор. В свои семь лет он почти догнал старшего брата, а ведь и тот заметно подрос. Братья были совсем не похожи, разве что оба с густой вьющейся шевелюрой: у Флоримона — черной, а у Кантора — темно-русой. Флоримон так и остался маленьким южанином с теплым и живым взглядом. Зеленые глаза Кантора цветом напоминали листья дягиля, растущего в тени пуатевинских болот. Его глаза казались прозрачными и одновременно какими-то непроницаемыми, в них невозможно было прочесть чувства мальчика.
Атмосферу разрядила Барба — служанка, воспитавшая детей. Она верещала без умолку. Как она счастлива вернуться в Париж! Она уже думала: неужели придется просидеть еще и зиму в замке, в провинции, среди неотесанных крестьян, в обществе двух неисправимых шалунов, которых свежий деревенский воздух окончательно сбил с пути истинного?! Они стали совсем неуправляемыми. А господин барон, их дедушка, потакает внукам во всем, да и старая кормилица тоже. Давно пора отдать юных оболтусов в руки хорошего учителя, который научит их грамоте и не будет жалеть розог.
— Они будут представлены ко двору, — тихо сказала Анжелика, — и станут компаньонами монсеньора дофина.
От восторга Барба вытаращила глаза и, всплеснув руками, по-новому, с уважением уставилась на маленьких озорников.
— Их предстоит еще многому научить!.. Они должны хорошо владеть шпагой, уметь носить шляпу с перьями, освоить придворные поклоны. Им надо выучиться сморкаться, не плеваться и не пускать газы где попало. Они должны уметь вести беседу с дамами, а не ворчать, как свиньи в хлеву…
Разностороннее и быстрое воспитание обоих мальчиков казалось почти неразрешимой задачей.
За дело взялась мадам де Шуази. Через несколько дней она появилась в отеле Ботрейи в сопровождении невысокого и по-девичьи худенького священника в черном жюстокоре. Огромные глаза выделялись на его лице, обрамленном локонами припудренного парика. Мадам де Шуази представила его как отпрыска младшей ветви Ледигьеров из Шартра, что свидетельствовало одновременно о благородном происхождении и о бедности.
Сама мадам де Шуази обращалась именно к этому наставнику, чтобы вывести в свет своего юного Мориса, и поэтому она сочла подобающим рекомендовать Ледигьера маркизе дю Плесси-Бельер, чтобы та доверила ему воспитание своих сыновей.
