– Командир бригады Жерар! – сказал он.
– К вашим услугам, ваше высочество, – ответил я.
– Перед тем как начать, я должен потребовать, чтоб вы пообещали: сказанное в этой комнате не станет достоянием третьего лица.
Неплохое начало, должен вам сказать.
– Вы, должно быть, понимаете, что с императором все кончено, – сказал Бертье. Он медленно цедил слова и не отрывал взгляд от стола, словно превозмогая себя. – Жордан в Руане{111}, а Мармон в Париже – оба нацепили на шляпы белые кокарды. Ходят слухи, что Талейран подговаривает Нея сделать то же самое. Очевидно, что дальнейшее сопротивление бессмысленно, оно лишь может навлечь на страну дополнительные бедствия. Посему я спрашиваю: присоединитесь ли вы ко мне, поможете ли задержать императора и привести войну к логическому завершению, передав его в руки союзников?
Даю слово, что, услышав такую фразу из уст одного из самых старых друзей императора, человека, одаренного им наградами больше, чем любой из его подданных, я застыл на месте и пялил на него глаза. Он же, покусывая перо, время от времени устремлял на меня свой взгляд.
– Итак? – спросил он.
– Я плохо слышу, – холодно сказал я. – Некоторые вещи я не в состоянии услышать. Позвольте мне вернуться к выполнению моего долга.
– Нет, сейчас не время для упрямства. – Бертье поднялся и положил руку мне на плечо. – Вам известно, что Сенат низложил Наполеона и император Александр больше не будет продолжать с ним переговоры?
– Сир! – в порыве воскликнул я. – Хочу вас заверить, что меня мало интересует решение Сената и мнение императора Александра.
– Тогда что вас интересует?
– Моя собственная честь и верность славному повелителю – императору Наполеону.
– Очень хорошо, – Бертье пожал плечами. – Однако надо же считаться с фактами и смотреть правде в глаза. Разве мы имеем право идти против народа? Разве вдобавок ко всем нашим несчастьям нам еще не хватает гражданской войны? Кроме того, наша армия тает на глазах. Каждый час становится известно о новых дезертирах. У нас еще осталась надежда на достойный мир, но для этого следует выдать императора.
Я тряхнул головой так решительно, что сабля зазвенела у меня на боку.
– Сир! – воскликнул я. – Никогда не предполагал, что наступит день, когда маршал Франции опозорит себя таким предложением. Вы вольны действовать сообразно вашей совести. Пока я не получу личного приказа императора, моя сабля всегда будет защищать его от врагов.
Я так расстроился и от собственных слов, и от своего благородства, что мой голос начал срываться от еле сдерживаемых слез. Хотелось бы, чтобы вся армия видела меня с высоко поднятой головой, когда я, приложив руку к сердцу, заявлял о своей преданности попавшему в безвыходное положение императору. Это был один из самых ярких и значительных моментов в моей жизни.
– Отлично, – сказал Бертье и вызвал лакея. – Проводите бригадира Жерара в гостиную.
Лакей провел меня во внутреннюю комнату и попросил присесть. Что до меня, то главным в тот момент было желание вырваться отсюда. Я никак не мог сообразить, почему они желают меня задержать. Человек, который не менял мундира в течение долгой зимней кампании, не очень уютно чувствует себя во дворце.
Я оставался в прихожей около четверти часа, когда лакей отворил дверь и впустил в комнату полковника Депьена. О Боже, что за вид был у него! Его лицо было белым, словно краги гвардейца, глаза сверкали, вены выступили на лбу, а усы торчали, как у разозленного кота. Он был слишком зол и вместо того, чтобы говорить, лишь тряс кулаками и издавал какие-то булькающие звуки.
– Предатель! Гадина!
Лишь эти два слова я смог разобрать, пока он вышагивал по комнате взад и вперед и громко топал ногами. Я понял, что ему сделали то же гнусное предложение, что и мне, а он так же, как я, отверг его. Мы с Депьеном ничего не сказали друг другу, так как были связаны клятвой, но все же я пробормотал: «Ужас! Невозможно!», давая понять, что я его полностью поддерживаю.
Мы все еще находились в комнате: Депьен мерил комнату шагами, а я сидел в углу, когда из кабинета, в котором мы только что побывали, раздался дикий, душераздирающий рев. Казалось, что свирепый пес сжал мощные челюсти на чьей-то глотке. Затем раздался звук падения и чей-то голос завопил о помощи. Мы вдвоем бросились в кабинет и, клянусь, явились как раз вовремя.
Старина Тремо и Бертье катались по полу, свалив на себя стол. Капитан своей большой, костлявой желтой рукой сжимал горло маршала. Лицо Бертье стало свинцового цвета, а глаза выкатились из орбит. Тремо был в бешенстве. В уголках его рта виднелась пена. Если б мы с трудом не разжали его мощную руку, то он задушил бы маршала. У него даже побелели ногти от напряжения.
– Меня искушал дьявол! – завопил Тремо и поднялся на ноги. – Да, меня искушал дьявол.
Бертье застыл у стены, прижал руку к горлу и тяжело дышал несколько минут, пока не восстановил дыхание. Затем со злостью отдернул синюю штору, что висела за креслом.
Штора раскрылась, из-за нее вышел император. Мы все трое вытянулись и отдали честь. Казалось, что это нам снится. Наши глаза выкатились из орбит, как только что у Бертье. Наполеон был одет в зеленый егерский мундир и держал в руке хлыст с серебряной рукояткой. Он взглянул на всех по очереди с улыбкой – со своей ужасной улыбкой, которая не отражалась ни в глазах, ни на лице, – у каждого, я уверен, мороз прошел по коже, потому что взгляд императора оказывал одинаковое действие на большинство из нас. Потом он подошел к Бертье и положил руку ему на плечо.
– Вы не должны были вступать в потасовку, мой дорогой принц, – сказал Наполеон. – Ваш благородный титул не позволяет этого.
Император говорил в мягкой, убаюкивающей манере, на какую только он был способен. Ни в чьих устах французский язык не звучал так красиво, как в устах императора, и в то же время никто не мог говорить так резко и сурово.
– Но он чуть не убил меня! – воскликнул Бертье, все еще потирая шею.
– Ну, ну, если бы офицеры не услышали ваших криков, то я сам пришел бы вам на помощь. Но, уверен, вы не так уж сильно пострадали.
Наполеон говорил с искренностью, свидетельствующей о том, что он по-настоящему благоволит к Бертье более, чем к кому-либо, может быть, за исключением бедняги Дюрока{112}.
Бертье засмеялся, но несколько натянуто.
– На меня поднял руку француз, – сказал он.
– Тем не менее вы пострадали за Францию, – ответил император. Затем, повернувшись к Тремо, потрепал его за ухо. – Ах, старый разбойник. Вы были одним из лучших гренадеров в египетскую кампанию. Ваш мушкет палил еще при Маренго{113}. Я помню вас очень хорошо, дорогой друг. Вижу, что огонь в вашем сердце продолжает гореть. Он еще может ярко вспыхнуть во славу императора. А вы, полковник Депьен, вы даже не стали слушать искусителя. Жерар, ваша сабля всегда преграждала путь моим врагам. Что ж, вокруг меня немало предателей, но сейчас я увидел тех, кто по-настоящему мне предан.
