— … Молодежь наивна, — подытожил Дядя Магома, вставая из-за стола. — Они думают, что Вуча научит их скорости и силе. Юнцы! Им невдомек, что есть дар, который нельзя передать. И есть цена, которую лучше не платить. Зря вы, юноша, остановили свой выбор на зале Вучи Эстевен. Уж вы-то должны понимать…
— Я понимаю, — кивнул Джеймс. — Но у меня есть другие причины.
— Надеюсь, вы знаете, что делаете. К сожалению, мне пора. Приятно было познакомиться…
Джеймс задумчиво глядел вслед Дяде Магоме, пока тот неторопливо шел к выходу из духана. Ему казалось, старик хотел сказать что-то еще, но передумал.
— Позвольте вашу руку, — вдруг сказала венаторша. Джеймс повиновался.
Она держала его руку в своей, даже не пытаясь изучать линии жизни и судьбоносные бугры. Просто держала. И думала о чем-то своем.
— Берегите себя. Мне кажется, сегодня не ваш день.
— Это пророчество? — спросил молодой человек.
— Нет. Это так… Блажь.
— А почему я ничего не чувствую? — возмутился Фортунат Цвях, картинно подбоченясь.
Мэлис с грустью улыбнулась:
— Я тоже ничего не чувствую. Я предчувствую. Дорогой, кто из нас ведьма?
— Ты, — послушно согласился венатор.
— Вот видишь. Я всегда говорила тебе, что во многом знании — много печали. Не волнуйся, после защиты диссертата я стану магистром и забуду эти смешные бабкины приемы…
Когда, любуясь закатом, Джеймс шел подписывать контракт с маэстро Вучей, он уже не помнил о словах рыжей ведьмы.
* * *
Ворота ему открыл подмастерье Фернан.
— Добрый вечер, сударь! Маэстро велела проводить вас в кабинет.
Поднявшись на второй этаж, Джеймс вскоре оказался в кабинете, наличие какового не мог и предположить в доме Вучи Эстевен. Словно в броне рыцарских доспехов поселился котенок. Масса вещей заполняла кабинет, и любая безделица украсила бы приют ученого, мансарду артиста или будуар кокотки — но не кабинет дамы со шпагой.
Резной стол, чьи ножки краснодеревщик изобразил в виде смешных, перевернутых вверх тормашками кариатид. Клавикорд, инкрустированный слоновой костью. Сверху клавикорд был заставлен фигурками и статуэтками, вазочками и подсвечниками. Это, вне сомнений, делало звук инструмента, и без того тихий от природы, совсем неслышным — но здесь на клавикорде не играли, используя в качестве оригинальной тумбочки.
Кованая этажерка в виде розария.
Ковры с яркими орнаментами.
Джеймс, скажем честно, даже оробел.
— Маэстро сейчас придет. Обождите, пожалуйста.
Молодой человек остался в кабинете один. В небрежно зашторенное окно, выходящее на пустырь, смотрел ранний месяц. Горели свечи в стенных канделябрах. Руинами города, разрушенного злобным маридом, громоздилась мебель. Обилие вещей в довольно тесном помещении не то чтобы подавляло, но наводило легкую оторопь.
Одинокая женщина, думал Джеймс. Еще не старая. Вдова. С утра до ночи — шпага, пика, кинжал. С ночи до утра — холодная постель. А страсти, надо полагать, кипят. Я сам видел, как они кипят, эти страсти. Муса, небось, до сих пор бока потирает. Мне говорили, без ложной скромности, что я хорош собой. Что, если контракт — лишь повод пригласить меня в поздний час?
Не с Фернаном же ей утешаться?
Или иначе: не с одним же Фернаном?!
Он еще не знал, даст согласие или откажет, если маэстро Вуча предложит ему своеобразную форму оплаты уроков фехтования. В постели будет проще разузнать о рябом наглеце… как говорит маэстро, что сделано, то оплачено…
«Мы, циники…»
Джеймс протянул руку и взял с клавикорда статуэтку из бронзы, высотой примерно в локоть. Мысли еще витали в области интимных отношений, а пальцы безошибочно сомкнулись вокруг цели, которую молодой человек преследовал вот уже несколько дней.
«Мы…»
Он держал в руках Лысого Гения.
Рябое лицо. Хвост волос переброшен через плечо. Залысины на висках. Глубоко утопленные глазки. Орлиный нос. Нервные ноздри. Рот брюзги, щеки любителя пива и жирных закусок. Лицо знакомое, а тело иное — с вислым брюшком, узкими плечами и, главное, с короткими ручками-ножками.
Телом Лысый Гений напоминал евнуха.
Бронза, из которой он был сделан, на ощупь оказалась холодной, как лед, и неприятно шершавой. Легкий запах мускуса защекотал ноздри. Джеймсу показалось, что он держит ядовитую, смертельно опасную жабу зух-зух, чьи выделения заражают смельчака «змеиной чесоткой».
«Надо тайно забрать статуэтку и показать Азиз-бею!»
Идея, едва мелькнув, вступила в единоборство с дворянской честью:
«Это значит: выкрасть? Донести?! Стыдитесь, виконт! Сперва надо выяснить, куда ведут нити, откуда у Вучи Эстевен эта фигурка, кто послужил оригиналом для скульптора…»
— А я говорила тебе, Фернан: он непременно обратит внимание…
В дверях стояла Вуча Эстевен, бесстрастная, как пустыня днем, бледная, как пустыня ночью, и воздух вокруг маэстро закручивался смерчем джинна, восстающего из песка. За ее спиной маячил подмастерье Фернан, кивая в ответ каждому слову дамы.
— Он не просто так пришел, Фернан. Он по твою душу пришел. Что сделано, то оплачено. Не добил ты, добьет он. Баш на баш. Иначе не бывает.
— Иначе не бывает, — сказал незнакомый Джеймсу человек, откидывая ковер и выходя из стенной ниши. Судя по тому, что незнакомец чувствовал себя в кабинете как дома, он был вторым подмастерьем или кем-то из доверенных лиц Вучи.
Вся троица вооружилась бадеками — кинжалами с череном, расположенным под углом к рыбовидному, хитро изогнутому клинку. Самое оно для резни в тесном помещении, подумал Джеймс. Он достал из-за пояса дагу, но рапиру обнажать и не подумал. Размахивать длинномерной рапирой в кабинете — смерти подобно.
Сейчас для тебя все подобно смерти, поправил кто-то.
Возможно, Лысый Гений.
Взвесив статуэтку на руке, Джеймс отставил ее прочь, хотя очень хотелось сохранить вещественное доказательство. Вместо Гения он взял марронскую танцовщицу. Тоже бронзовая, танцовщица была чуточку длиннее рябого, и вся вытянулась вверх, привстав на цыпочки и сложив руки над головой.
Лодыжки танцовщицы чудесно легли в ладонь. К счастью, марроны любят упитанных девиц — из плясуньи вышла замечательная дубинка.
— Еще не прошло недели, — заметил второй, незнакомый подмастерье. — Фернан, мы его подрежем, скрутим — и ты закончишь начатое. Вот, я прихватил твою шпагу. Чего добру зря пропадать? Куда тебе назначено?
— В бок, — ответил Фернан.
Они говорили так, словно Джеймс уже лежал на полу.
Желтый месяц сунулся между штор. Синяя ночь спустилась на кабинет, гася свечи. Руинами возвышалась мебель, вспоминая лучшие времена. Еле слышно пел клавикорд, играя сонату пустыни. Стены превратились в барханы, и у барханов были человеческие профили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
