Вторая схема выглядит еще ужаснее: Бенкендорф выполнял прямые указания императора, и они оба виновны в убийстве поэта. Или как минимум в суровом обращении с ним. Эта картина, закрепленная философом С.Л. Франком ("Николай… отдал его под внешне вежливую, но унизительную и придирчивовраждебную опеку Бенкендорфа") и обоснованная для историков Ю.М. Лотманом ("он много сделал для того, чтобы отягчить участь поэта"), была наиболее употребительной в советское время. Однако ее корни уходят глубоко в традицию рассмотрения данного сюжета. Так, Марина Цветаева горячо отстаивала "теорию заговора" против поэта. Владимир Набоков — априори превосходство властителя дум над властителем земли. Борис Пастернак, сам заигрывая с тираном, говорил о "соблазне" предположить "знанье друг о друге предельно крайних двух начал". Все это — отголоски мифа, созданного в XIX в" подаренного веку XX и продолжающего дотягиваться до сегодняшнего дня.
Отметим особенность обеих версий: ни одна не учитывала личную ответственность Пушкина. Как если бы он был объектом приложения чужой злой силы. Творец во всем, поэт оказывался неволен лишь в собственной судьбе. И это легко оправдывалось надзором. Между тем надзор за ним был слабо выполним. Малейшее ограничение его бесило, а у тех, кто наложил и осуществлял контроль, не хватало ни сил, ни времени, ни, откровенно говоря, желания. Максимум, на что они были способны, — это делать замечания после того, как Пушкин уже "нашалил".
Письма Бенкендорфа писались именно в тех случаях, когда возникала необходимость "окрика". В остальное время контактов просто не было. Шеф жандармов не запрещал ничего, кроме безусловно запрещенного. Часто закрывал глаза на мелочи. Не проявлял личной злой воли. Упрекать его за то, что он не стал другом Пушкина, не восхитился его гением? Все равно что упрекать М.С. Воронцова за то, что тот не уступил поэту жену.
Сохранилось 90 писем шефа жандармов и поэта друг другу. Менее всего это дружеская переписка. Тем не менее эпистолы Бенкендорфа всегда взвешенные, корректные, максимально отстраненные. Была ли то вежливость сквозь зубы? Вероятно, иногда. Но столь же часто Пушкин нуждался в услугах, которые ему неизменно оказывались Бенкендорфом. Всегда ли поэт был честен? Практически ни разу. Но можно ли в условиях надзора требовать прямоты? Обмануть жандарма — доблесть.
Многостраничное письмо Жуковского — не совсем то, за что себя выдает. Кажется, что это упрек, а на деле — самооправдание друзей, которые не отговорили Пушкина от дуэли. Мудрено помочь при тайном надзоре! Уж если высшая полиция ничего не смогла сделать!
Письмо выглядит бесстрашным шагом отчаяния. Пушкин мертв — "к чему лукавить?" Однако все, сказанное в нем, следовало сказать за несколько лет до роковой черты Николаю I. В семью которого Жуковский был не просто вхож — он учил русскому языку Александру Федоровну, затем надзирал за воспитанием наследника престола Александра. Тем не менее одного взгляда Николая Павловича было достаточно, чтобы преградить поток обвинений. Значит, императора Жуковский боялся, а шефа жандармов нет? Что многое говорит о последнем.
Страшное послание писалось с 25 февраля по 8 марта 1837 г. В первые дни весны Александр Христофорович слег. Таким образом, письмо либо спровоцировало болезнь, либо должно было ее усугубить. О чем Жуковский, конечно, не думал на фоне смерти Пушкина. Однако объективность требует отметить это "странное сближенье".
При обеих разработанных версиях событий рассказ ведется только с точки зрения поэта. Публицист прошлого века Ю.В. Давыдов справедливо писал, что "всех пушкинских современников соизмерял с Пушкиным: хорош или нехорош был такой-то с Пушкиным. Все современное Пушкину сопоставлял с ним: хороша или не хороша была ситуация для Пушкина. И ни на вершок отступления от объективности? Да в ней-то и нужды не возникало".
Постановка проблемы, при которой на первое место вынесена личность шефа жандармов, позволяет сменить ракурс и захватить больше информации.
Мы постарались рассказать о том, что делали император и Бенкендорф в те ключевые моменты пушкинской судьбы, когда, по убеждению друзей поэта, должны были заниматься проблемами Александра Сергеевича. Возможно, нам удалось подложить ткань реальных событий под стежки пушкинской биографии и обнаружить для читателя очевидную истину: они на полотне — не единственные.
В течение последующих лет судьбы поэта и шефа жандармов еще крепче переплетутся. Вплоть до рокового для обоих 1837 г. Этот рассказ мы прибережем на будущее.
Примечания
1
Нашим современникам по книгам памятны толпы у квартиры раненого А.С. Пушкина на Мойке. В марте у дома А.Х. Бенкендорфа на Малой Морской картина повторилась.
2
Бенкендорф А.X. Воспоминания 1802–1837. М.: Рос. фонд культуры, 2012.
3
Олейников Д.И. Бенкендорф. М.: Молодая гвардия, 2009.
4
Чукарев АТ. Тайная полиция России (1825–1855). М., 2005.; Бибиков Г.Н. А.Х. Бенкендорф и внутренняя политика Николая I: Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М.: МГУ, 2009.
5
Обычно исследователи по созвучью подставляют в документ слово "дураков", но у М.С. Воронцова употреблено более грубое ругательство: "м…ов". Вписанное во французский текст русскими буквами оно особенно ясно показывает позицию графа.
6
Дарья Христофоровна Ливен, урожденная Бенкендорф, супруга русского посла в Англии А.Х. Ливена.
7
"Медной Венерой" Пушкин и Вяземский называли в переписке графиню Закревскую (урожденную Толстую) за "медный", золотисто-рыжий цвет волос, хорошо заметный на ее портрете кисти Доу.
8
Известная читателю со школьной скамьи история о мальчике-половом в трактире, который после смерти А.С. Пушкина спрашивал, кто теперь будет назначен поэтом, — переделка приведенного рассказа. Как часто случается с "историческими анекдотами".
9
Демоном поэт называл А.Н. Раевского. А Вяземского то Асмодеем, то Мефистофелем.
10
У Проспера Мериме, который так нравился поэту, в рассказе "Венера Ильская" медная статуя древней богини губит молодого героя, случайно надевшего ей на палец обручальное кольцо.
11
"Взвейтесь соколы орлами, полно горе горевать" — песня времен Кавказской войны.
