подхватил Волка и вытащил его наверх. Татары еще рубились, но падали все чаще, обнажая все больше прорех в строю и вот уже самые хитрые стали заворачивать коней, чтобы уйти, утечь, спрятаться…
Рать Нурдавлета побили почти всю. Протяжно гудели трубы, подошедшие к гуляй-городу владычный и переяславский полки вступили в дело прямо с ходу и Нурдавлет, видя, что его перевес улетучился, подал назад, к броду, где его отступавшие в беспорядке воины, бросая добычу и запасных коней, напоролись на пьяных от крови ратников Добрынского.
Оболенский еще трижды водил полки, к вечеру в седле держалась едва ли половина тех, кто начинал бой утром, но поле от Пахры и версты на две на север было густо усеяно трупами. Безумный кураж, на котором прогнули вдвое сильнейшего противника, теперь, когда мы превосходили татар в числе, не оставил степнякам ни одного шанса. Рубка перешла в избиение, татар резали будто волки овечье стадо, немели руки и глаза заливало потом, но ратники рубили, рубили, рубили… Даже те, кто успел выбраться за Пахру и Оку, ушли недалеко — их чуть позже перехватили и добили рязанцы.
Воеводы с горящими глазами, в посеченных и пропоротых доспехах, залитые своей и чужой кровью, съезжались под водруженный над побоищем великокняжеский стяг. Василия Ярославича поддерживал в седле пожилой воин, не иначе, дядька князя — шурину крепко досталось по голове и его мутило и качало. Шатало и коней, стремянные сразу же взялись вываживать скакунов и оттирать их от остро пахнущей пены.
Недавние полоняники выходили из леса, некоторые истово молились, но большинство сразу включилось в работу. Старые, опытные воины привычно сбивали их в артели и направляли носить и перевязывать раненых, раскладывать костры, готовить варево, а то и обдирать трупы татар от доспехов и прочих ценных вещей.
Бросив все воинские дела на князей и бояр, я кинулся разыскивать Волка и нашел его недалече, лежащего на раскатанной по истоптанной траве кошме. Глянув на него, чуть не свалился в обморок — все мы после такой рубки не красавцы, но Волк выглядел ужасающе. Весь покрытый черной запекшейся коркой, он прижимал к голове наполовину срезанный лоскут кожи с волосами, из-под скальпа сочилась кровь и виднелись лицевые мускулы. Увидев меня, травник затянул чистую тряпицу на плече еще одного раненого и подошел поближе.
— Тяжелых ран, слава богу, нету, но вот лоскут бы срезать…
Ну да, сейчас. А потом мыкаться, затащат ему в открытую рану инфекцию или нет. Ладно, была не была. Как раз на такой случай я и собирал себе аптечку — лубки, бинты, шелковую нить, иголку и, самое главное, спирт. Набулькав свою походную серебряную чарку до краев, я подал Волку:
— Залпом.
Волк понюхал, опознал знакомое зелье, выдохнул и опрокинул в себя, я тут же вложил ему в руку глиняный стаканчик с водой. Пока он откашливался и прочухивался, я вправил нитку в иголку и залил их тем же спиртом в мисочке.
Солнце еще не собиралось падать за горизонт и света хватало, так что я скомандовал Волку взять в зубы деревяшку, рындам крепко держать стремянного, демонстративно пробормотал молитву, перекрестился и приступил.
Два раза протер спиртом руки, аккуратно отогнул лоскут кожи, проверил, не попала ли грязь и протер спиртом все вокруг раны. Видно, попал на ободранное место — Волк дернулся так, что чуть не сбросил четверых рынд, пришлось звать на помощь еще людей. Подоспевший травник протянул баклажку и на немой вопрос ответил:
— Отвар купальницы, рану промыть.
— Отвар чего?
— Купальницы, романовой травы.
Я нюхнул — вроде ромашка, ладно, поверил местному специалисту и принялся проливать срез. Волк рычал, но один из рынд крепко держал его голову, да и спирт внутрь начал свое дело, и я принялся шить. Страшно мне было еще больше, чем в сече, там махнул — и дальше, а тут надо прилаживать лоскут на место, несмотря на рывки закусившего кляп Волка, да еще унимать дрожь в руках…
Закончил операцию и еще раз промыл все спиртом (на этот раз получилось получше — Волк крепко захмелел, да и притерпелся к боли), и тут я вспомнил слово «дренаж» из читанного нам в банке курса первой помощи. Чертыхнулся про себя, плеснул спирта на нож, сделал несколько крестообразных надрезов-проколов в лоскуте, чтобы мог выходить гной, и перетянул голову не просто чистыми, а вымоченными в спирте и высушенными тряпицами из своей «аптечки», закрепил повязку и попросту рухнул на кошму рядом с пациентом.
Отдышатся мне не дали — потащили разбираться с полонянниками. Большинство из них были из верховских княжеств, несколько рязанцев, десяток-другой татары успели ухватить уже здесь, на московской земле.
— Всем стоять здесь три дни, хоронить, — приказал я собранным в кучу мужиками и бабам. — Кормить будут. Потом кто хочет домой — воля ваша, ступайте. Кто желает ко мне — приму всех.
— Так на голое место чтоль? — осведомился из толпы мужик в порваной рубахе.
— В княжеские села. На первое время так, потом избы срубим. Да с обзаведением поможем. А кто себя в работе покажет, могу и старшим взять.
Мужик поклонился.
— Думайте, три дни у вас есть.
Убедившись, что все идет заведенным порядком, я с грехом пополам добрался до стяга, где подоспевшие обозники уже разворачивали шатер и буквально свалился с коня на землю рядом с Волком.
— Княже? — заботливо спросил кто-то из рынд.
— Налей, — махнул я рукой в сторону фляги со спиртом. — И воды дай.
И нас, вусмерть пьяных, к вечеру стало двое.
По дороге в Москву на следующий день я все думал — а может, действительно, перенести столицу подальше? Сейчас это просто, город еще не привязан намертво сетью железных дорог и не придавлен миллионной численностью жителей, тем более в недавней истории великий стол свободно перемещался между Владимиром, Москвой, Тверью и так далее. Где великий князь — там и столица, в Углич, например, прямо на Волгу… Татары туда не добираются, от Твери нынче сторожиться незачем, построить даже не кремль, а просто серьезный замок и в нем же хранить казну.
В первую свою поездку во Францию я выбрался посмотреть замок Пьерфон. Просто потому, что небезызвестный Портос был сеньор дю Валлон де Брасье и де Пьерфон. Обычный такой средневековый замок, экскурсовод, правда, малость попортил впечатление, рассказав, что его восстановили в XIX веке под руководством архитектора-фантазера Виоле ле Дюка, то есть, выглядел замок вовсе не так, как в средние века, а так, как посчитал «правильным» реставратор.
Красота же —
