Остается внести ясность лишь в один немаловажный вопрос: как соотносятся названные векторы энергетической стратегии ЕС (диверсификация маршрутов, принуждение к ратификации документов Энергетической хартии) с другим, не менее очевидным вектором европейской политики? А именно — с установкой на обеспечение максимально возможного прямого контроля над самим «Газпромом», а также над отдельными проектами по добыче и транспортировке газа (подробнее см. меморандум ИНС «Геополитика ТЭК и цивилизационный проект России», доклад ИНС «Обналичивание власти: финальная стратегия российского правящего слоя»). Зачем Европе оттеснять «Газпром» от прикаспийского газа посредством дорогостоящих альтернативных маршрутов и демонополизировать его посредством Энергетической хартии, если у нее есть возможность установить прямой контроль над корпорацией, как через экономические, так и через политические механизмы? Вполне возможно, что ответственные лица в руководстве РФ, которым данные механизмы слишком хорошо известны, успокаивают себя именно этим доводом. Если это действительно так, то они исходят из упрощенного понимания ЕС как политического контрагента. Дело в том, что политика Европы не является «прагматичной» в том смысле слова, который подразумевается российским истеблишментом. В ней однозначно отдается приоритет системным решениям перед тактическими и рамочным правилам игры, выражающим интересы объединенной Европы, — перед интересами отдельных и чисто конкретных, пусть и дружественных, игроков. Европейские партнеры «Газпрома» — лишь одна из групп в балансе корпоративных интересов ЕС. И несмотря на то что относительная закрытость российской инфраструктуры добычи и транспортировки газа создает «Газпрому», а значит, и его акционерам, большие преимущества, стратегические приоритеты ЕС, нацеленные на установление своих правил игры в энергополитике Северной Евразии, не будут принесены в жертву этим корпоративным интересам.
3.2. Факторы угрозы на постсоветском пространстве
До сих пор, говоря о конфликте энергополитических интересов России и ЕС, мы абстрагировались от присутствия других региональных игроков — прежде всего Украины, а также Казахстана как неформального лидера постсоветской Средней Азии. Между тем они в этой игре отнюдь не являются статистами.
Украина давно рассчитывает стать ведущим оператором поставок туркменского и казахстанского газа в Европу и поощряется к исполнению этой роли Европейским Союзом. Главное препятствие сводилось к тому, что Украина не может закупать недостающий газ в Средней Азии без согласия «Газпрома». Сегодня, когда «Газпром» больше не является поставщиком российского и среднеазиатского газа как в Украину, так и через Украину, а также монопольным продавцом газа на спотовом рынке Европы, это препятствие оказалось во многом снято. Кроме того, именно в ходе «газового конфликта» Украина добилась предварительного согласия ЕС финансировать строительство нефте— и газопроводов из Средней Азии и Азербайджана в Европу в обход России (проект газопровода Азербайджан — Грузия — Турция — Европа с ответвлениями в Молдавию и Украину).
Что же касается Казахстана и других государств азиатско-каспийского региона, то они не только воспринимают сложившееся положение с транзитом как стратегически невыгодное, но и предпринимают самостоятельные усилия к его изменению. Инфраструктура независимого от РФ газового экспорта выстраивается уже сегодня. В минувшем году Казахстаном было инвестировано порядка 1 млрд долларов в страны Закавказья, в частности в Азербайджан и Грузию. Большая часть вложений пошла на приобретение активов в портах Баку и Поти. Проекты строительства вблизи этих портов заводов по сжижению газа в настоящее время дорабатываются, причем в развитии энергетического проекта грузинской стороне активно помогает Украина. В ходе визита в Киев в ноябре 2005 года президент Казахстана обещал помочь украинским компаниям с доступом к месторождениям нефти и газа, что позволит поднять закупки сырья в Казахстане и доходы от его транзита. Одновременно президент Украины дал казахским предпринимателям преференции в Одесской области и готов продать ряд активов в Одесском порту, а также в трубопроводной системе и нефтеперерабатывающих заводах. Для Казахстана принципиально важно вырваться из «каспийского мешка» и получить непосредственный выход к морским терминалам.
Таким образом, стремление Европы к выстраиванию «свободного» энергомоста на Каспий сегодня обречено на взаимность со стороны азиатско-каспийских государств. Их стремление преодолеть трубопроводную зависимость от РФ только подогревается неуклюжими проявлениями российской энергетической политики, такими, как блокирование доступа казахстанской национальной нефтегазовой компании «КазМунайГаз» к нефтеперебатывающим и перевалочным мощностям «Мажейкяй Нафта» в Литве. Учитывая стратегический и долгосрочный характер планов по созданию новых «транскаспийских маршрутов» и взаимную заинтересованность сторон, есть все предпосылки к тому, чтобы эти планы реализовались.
Значит ли это, что у России нет возможности столь же стратегически противостоять планам по демонтажу ее транзитной монополии? Безусловно, не значит. С технической точки зрения российские маршруты удобнее «обходных», а модернизация и расширение российской ГТС дешевле поднимаемых с нуля транзитных проектов. Главная проблема — политическая неспособность Москвы обеспечить системную заинтересованность среднеазиатских поставщиков в российских правилах игры, и, главное, неоформленность самих этих правил. В известном смысле, сам стиль российской энергополитики на постсоветском пространстве делает российскую газотранспортную монополию крайне «непопулярной» в глазах соседей. Некоторые характерные для него особенности отчетливо проявились в ходе газового конфликта с Украиной.
Во-первых, это предпочтение посреднических («оффшорных») схем в совместных экономических проектах прямым межгосударственным (или государственно-корпоративным) отношениям. Не случайно российско-украинский конфликт вокруг поставок газа начался весной 2005 года как столкновение двух принципиально разных проектов создания газотранспортных консорциумов: российского и украинского. Президент России неоднократно лично поднимал вопрос о российско-германско-украинском консорциуме и передаче под его управление украинских газопроводов. Украинская позиция (после прихода к власти Виктора Ющенко в январе 2005 года) состояла в том, что газораспределительные сети Украины были, есть и будут государственной собственностью. Предложения Киева оказались весьма созвучны давней идее Туркменистана о создании межгосударственного (в формате Туркменистан — Казахстан — Россия — Украина) консорциума по экспорту, импорту и транзиту газа, в рамках которого участники могли бы совместно регулировать взаимные поставки «голубого топлива» и его транзит. В ходе официального визита Виктора Ющенко в Туркменистан в марте прошлого года эта позиция была поддержана Украиной. В отличие от российской модели международного консорциума, отдающей предпочтение «корпоративно-транснациональным» вариантам управления трубопроводами, туркменский и украинский варианты предусматривают сохранение национальной собственности в газотранспортной системе.
Аналогичный подход исповедуется Россией при экспорте и реэкспорте газа в СНГ и Европу. Наибольшую выгоду от складывающейся монопольной ситуации в энерготранзите получает отнюдь не бюджет Российской Федерации. И даже не сам «Газпром», обладающий трубой-регулятором и долгосрочными контрактами на поставку среднеазиатского газа, а некие особые фирмы-посредники, в том числе зарубежные («Транснафта», ИТЕРА, «Сибур», а теперь и «РосУкрЭнерго»). Главными активами этих связанных с газовым монополистом оффшоров являются двухстраничные контракты, которые позволяют извлекать многомиллиардные прибыли из общенародной собственности (на недра и транспортную инфраструктуру) для узкой группы физических лиц. Это создает искусственные транзакционные издержки во взаимоотношениях России с прирубежными странами. «Газпром» поставляет газ республикам СНГ по принципиально непрозрачной многоярусной системе цен: вначале идут в ход первичные, отгрузочные расценки, затем к ним добавляются наценки на подготовку к поставкам и на транспортировку. Конечная же стоимость газа в пределах других республик состоит из цены с учетом упомянутых наценок, к которой добавляется наценка транспортирующей организации, составляющая, как правило, не менее половины итоговой стоимости продукта.
Во-вторых, это односторонний псевдопрагматический подход. Создается впечатление, что Россия и «Газпром» действуют в прирубежных странах, не слишком заботясь о привлечении их элит на свою сторону и демонстрируя безразличие к некоммерческим аспектам взаимоотношений. Это в равной мере касается и среднеазиатских государств как основных поставщиков «Газпрома», и Украины как его основного транзитера, и тем более всех стран-потребителей в СНГ. В долгосрочном и даже среднесрочном плане эта стратегия не может быть эффективной.
