Потом он обратился к прогуливавшемуся по набережной лоцману:
– Друг мой, не знаете ли, что это за флаг?
Лоцман не знал. Он мог только сказать, что в судовом журнале яхты значится, что она идёт из Бриндизи; документы её были проверены начальником порта и оказались в полном порядке. А так как это была спортивная яхта, – власти решили уважить её инкогнито.
Затем Петер Батори подозвал лодку и велел доставить себя на "Саварену", а марокканка с великим изумлением наблюдала, как он удаляется от берега.
Через несколько минут юноша уже стоял на палубе яхты и спрашивал, здесь ли доктор.
Приказ, запрещавший посторонним находиться на "Саварене", явно не касался Петера, так как боцман ответил ему, что доктор у себя в каюте.
Петер Батори передал свою визитную карточку и попросил узнать, может ли доктор принять его.
Вахтенный взял карточку и спустился по трапу, ведущему в салон на корме.
Через минуту он вернулся и доложил, что доктор просит гостя пожаловать к нему.
Молодого человека тотчас же провели вниз, и он очутился в салоне, где царил полумрак, ибо все иллюминаторы были занавешены.
Доктор Антекирт сидел на диване, в тёмном углу. При виде сына Иштвана Батори он вздрогнул, но Петер не мог этого заметить. У доктора невольно вырвалось: "Это он! Это Иштван!"
И правда, Петер Батори был живой портрет отца, каким тот был в двадцать два года: та же решимость во взоре, та же благородная осанка, тот же взгляд, мгновенно воспламеняющийся при виде всего светлого, возвышенного, прекрасного.
– Я очень рад, господин Батори, – сказал доктор, вставая, – что вы приняли моё приглашение.
Доктор жестом указал ему на кресло, и Петер Батори сел в другом углу салона.
Доктор говорил по-венгерски, зная, что это родной язык юноши.
– Сударь, – ответил Петер Батори, – я отдал бы вам визит, нанесённый вами моей матери, даже если бы вы и не пригласили меня к себе. Я знаю, что вы – один из тех неведомых нам друзей, кому дорога память о моём отце и о двух патриотах, погибших вместе с ним. Я благодарен вам за то, что вы чтите их память.
Вспомнив прошлое, теперь уже далёкое, назвав имена отца и его друзей, графа Матиаса Шандора и Ладислава Затмара, Петер не в силах был сдержать волнение.
– Простите, доктор, – сказал он. – Когда я вспоминаю их подвиг, я не могу…
Неужели он не чувствовал, что доктор растроган, пожалуй, больше него и молчит только потому, что боится выдать своё волнение?
– Вам незачем просить у меня извинения – ваша скорбь вполне естественна, господин Батори, – сказал он наконец. – К тому же в ваших жилах течёт венгерская кровь, а у кого из сынов Венгрии не сожмётся сердце при этих воспоминаниях! В то время, пятнадцать лет тому назад, – да, прошло уже пятнадцать лет, – вы были ещё ребёнком. Вы, можно сказать, почти не знали своего отца и не представляли себе тех событий, в которых он принимал участие.
– Моя мать – его двойник, доктор! – ответил Петер Батори. – Она с детства внушила мне благоговение к памяти человека, которого она оплакивает и по сей день! Всё, что он сделал, всё, что он хотел совершить, вся его жизнь, полная забот о соотечественниках, полная любви к отчизне, – все это мне хорошо известно благодаря ей. Когда отец умер, мне было всего восемь лет, но мне кажется, что он и не умирал, потому что он живёт в сердце моей матери!
– Вы горячо любите мать, и она вполне этого заслуживает, Петер Батори, – отвечал доктор Антекирт, – мы же все чтим её, как вдову мученика!
Петер был глубоко благодарен доктору за выраженные им чувства. Когда доктор говорил, сердце юноши взволнованно билось, и он даже не замечал того холодка, нарочитого или невольного, который чувствовался в словах собеседника и был, по-видимому, присущ ему.
– Позвольте вас спросить, вы были знакомы с моим отцом? – продолжал Петер.
– Да, – ответил доктор не без колебания, – но я знал его лишь в той мере, в какой студент знает профессора, а ведь ваш отец был одним из самых талантливых венгерских профессоров. Я изучал медицину и физику у вас на родине. Я был учеником вашего отца, который был старше меня всего лет на десять. Он внушал мне искреннее уважение и любовь, потому что в его лекциях чувствовалось то душевное благородство, которое было свойственно этому пламенному патриоту. Я расстался с ним только тогда, когда мне пришлось уехать за границу, чтобы продолжить образование, начало которому было положено в Венгрии. Но вскоре после этого профессор Иштван Батори пожертвовал своей карьерой учёного ради идей, которые он считал благородными и справедливыми, и уже никакие личные интересы не могли остановить его на избранном им пути. Именно тогда он уехал из Братиславы и поселился в Триесте. В это трудное время ваша мать поддерживала его своими советами, окружила его нежной заботой. Она обладала всеми женскими добродетелями, как ваш отец – всеми мужскими. Простите, господин Петер, что я воскрешаю эти тягостные воспоминания, но ведь вы, конечно, не из тех, кто отрекается от прошлого.
– Разумеется, нет, доктор, – воскликнул Петер со всем пылом юности. – Я не забуду этого, как и Венгрия никогда не забудет трёх героев, что отдали жизнь за родину – Ладислава Затмара, Иштвана Батори и, быть может, самого отважного из них, графа Матиаса Шандора.
– Если он и был самым отважным, – ответил доктор, – то его друзья, поверьте, не уступали ему ни в самоотверженности, ни в преданности, ни в храбрости! Все трое достойны равного уважения! Все трое заслуживают того, чтобы за них отомстили!
Доктор умолк. Он думал: сказала ли госпожа Батори сыну, при каких обстоятельствах были преданы главари заговора, произнесла ли она при нём слово "предательство"?.. Поведение молодого человека не давало ответа на этот вопрос.
В действительности госпожа Батори ничего не сказала ему об этом. По-видимому, ей не хотелось отравлять жизнь сына ненавистью, а, может быть, она боялась направить его на ложный след, поскольку имена предателей неизвестны.
Поэтому доктор счёл себя не вправе – по крайней мере теперь – касаться этой темы.
Зато он не колеблясь сказал юноше, что если бы не гнусный поступок испанца, который выдал беглецов, укрывшихся в доме рыбака Андреа Феррато, то граф Шандор и Иштван Батори, вероятно, ускользнули бы от ровиньскнх жандармов. А перейди они в каком угодно месте австрийскую границу – все двери распахнулись бы перед ними, чтобы их принять.
– У меня они нашли бы убежище в любое время, – добавил он.
– А где именно, доктор?
– В Кефалонич, где я тогда жил.
– Да, на Ионических островах, под покровительством Греции, они были бы спасены, и отец мой был бы ещё жив!
