И вот теперь Развияр шел прочь от города, а Лукс шагал рядом, понурив голову, обхватив руками плечи, прикрытые старой, купленной по случаю рубахой.
– Пахать на мне нельзя, – отозвался мрачно, когда Развияр закончил свой рассказ. – Ворот крутить – еще куда ни шло. А пахать – я тебе не рогач и не ездовая саможорка.
– Жрать что будем?
– Ты хотел переписчиком наняться. А я могу охотиться.
– Браконьерствовать.
– Можно лицензию выправить.
– За какие деньги? Дешевле купить хлеба на базаре.
Лукс выругался по-зверуински. Они сели при дороге, в тени, и смотрели голодными глазами на проплывающие мимо караваны, на ракушников, едва высовывающих ноги из-под тяжело груженных панцирей, на рогачей, запряженных в повозки, на погонщиков, восседавших на их волосатых черных горбах.
Хотелось есть. Ныли натруженные на «каторге» руки. Странное желание, одолевавшее Развияра на границе Нагорья и Империи, спряталось куда-то вглубь.
– Надо бы озаботиться оружием, – деловито сказал Лукс. – И научиться с тобой парному бою. Ты ведь не умеешь. Ты мне в бою уши отрубишь, и хорошо, если уши, а то ведь и голову снесешь.
– Мы «младшие граждане Империи, лишенные средства у существованию», – Развияр ухмыльнулся. – На штампе написано: «Без права ношения оружия».
Лукс вытащил из кармана рубахи свою бумажку. Развернул, долго вглядывался в радужную печать. Потом свернул колпаком и смачно плюнул внутрь.
– Осторожно, – сказал Развияр. – Мы под самым городом сидим.
– Видал я их «права» знаешь где? – ершисто спросил Лукс. – У шлепуна в клоаке!
И швырнул бумажку в придорожные кусты.
* * *
Лукс не любил и не умел носить тяжести, складывать камни, колоть и пилить дрова, валить деревья, словом, он почти непригоден был к той работе, которая может прокормить бродягу в пути. Катать на спине детей Лукс не соглашался из гордости, да и вряд ли кто-то из родителей доверил бы ребенка такому «ярмарочному чуду».
Развияр, привыкший к тяжелой работе, не гнушался никаким заработком. В мелких поселениях, через которые лежал их путь, негде было достать чистый переплет и некому продать готовую книгу, здесь даже истории в трактире слушали неохотно, без любопытства, поэтому Развияр грузил и разгружал подводы с бревнами, пилил, таскал, надрывался за две миски каши. Луксу это казалось унизительным, он уходил в лес на запрещенный охотничий промысел, и Развияр всякий раз ждал от этих походов беды.
С каждым днем становилось холоднее. Развияр и Лукс шли по равнине, где очень много было рек, речушек, озер, все широкие, округлые, спокойные. С наступлением зимы тихая вода сразу же взялась льдом, и местные жители, только того и ждавшие, проторили новые переправы – по льду, на деревянных полозьях, они возили товары на ярмарку. Полыньи – темные проемы для ловли рыбы – ограждались плетнями с развешанными на них красными и желтыми лентами.
Развияр и Лукс голодали и мерзли. Дело оборачивалось совсем плохо, но тут подвернулся удачный случай: в придорожном трактире требовался работник.
* * *
– Почему ты терпишь все эти унижения?!
Они сидели в каморке под самой крышей, куда едва добиралось тепло с нижних этажей. Снаружи мела метель.
– Почему ты, всадник, моешь им котлы и пилишь дрова?
– Потому что нам надо что-то есть, – ровно отозвался Развияр. – И где-то жить. А своего замка мы пока еще не построили.
– Мы могли бы найти заработок, достойный воинов!
– Никто тебя не держит. Иди, ищи.
– Ты говорил – в твоей голове много книг на сотни реалов!
– Много ли от них пользы, пока они в голове. А достать их оттуда – без денег, без гильдии, в этой глуши – нельзя.
– Я думал, ты боец, – сказал Лукс и отвернулся. – Я помню тебя с оружием в руках… Когда ты смотрел в лицо смерти…
– Я тоже многое помню, – сказал Развияр. – Как выворачивался, будто саможорка, чтобы выкупить тебя у стражников. Как таскал мешки за нас двоих, а ты стоял и смотрел. Как приносил тебе пожрать, а ты говорил – спасибо, только почему так мало?
Лукс плотно сжал губы. Его хвост нервно ударил по дощатому полу.
– Я тебя за собой не тянул! – продолжал Развияр, уже почти не сдерживаясь. – Седла на тебя не надевал и стремян не подтягивал. Один не пропаду, прокормлю себя и дорогу найду, а ты можешь убираться прямо сейчас. Убирайся!
Лукс обхватил себя за плечи. Его шерсть стояла дыбом, как щетка.
– Я просто думал, что эта работа достойна раба, – сказал тоном ниже, будто пытаясь объясниться.
– Найди другую.
– Я не крестьянин, чтобы все это делать.
– Придет весна – узнаешь, что такое настоящая крестьянская работа.
– Не узнаю. И знать не хочу.
– А мои предки, – неожиданно для себя сказал Развияр, – выжигали лес большими делянками. Растаскивали горелые пни. Сеяли. Жали. Мой отец был обходчиком, он бегал вдоль межи на ходулях и отгонял в лес вредителей… Иногда они грызли ему ходули… Но он насаживал их на копье…
– Значит, он был тот же воин, – Лукс поднял голову. – Он рисковал, обращался с оружием, прогонял врага. А не гнул спину, отдраивая вонючее корыто.
Развияр не слышал его. Картины далекого прошлого никогда не посещали его с такой яркостью и полнотой, как это случилось впервые на борту «Чешуи». Но сейчас, когда он заговорил об отце, все вернулось до мельчайшей подробности: дом. Порог в две каменных ступеньки, сени без потолка – из них видна двускатная соломенная крыша высоко над головой. Две незапертые двери – в отцову половину и в дядькину. В доме все деревянное, светлое и желтоватое, бежевое, темное, светлое, отшлифованное тканью и прикосновениями, как теплая рама колыбели: спи…
– Подожди, – сказал, преодолевая наваждение. – Еще немного. Дождемся весны в тепле.
* * *
Дождаться весны в тепле им не удалось. Был ясный зимний день, Лукс, в одной легкой куртке, несся по полю, мелкий снег разлетался из-под широких лап и сверкал на солнце. На спине у зверуина, ухватившись за его широкие плечи, сидела белокурая Эль, и от восторга хохотала и визжала так, что услышал отец-трактирщик.
Через полчаса трактирщик, красный и задыхающийся, ввалился в кухню, где Развияр скоблил скребком чугунные котлы.
– Убирайтесь. Оба! Сию минуту, вон!
Развияр успокаивал его, как мог. Снова визжала Эль – на этот раз оттого, что отец таскал ее за косы. Вмешался Лукс, одного небрежного взмаха лапы хватило, чтобы трактирщик отлетел к стене, ударился затылком и захрипел. Эль кинулась к отцу, в голос проклиная зверуина; Развияр понял, что среди зимы приходится уходить куда глаза глядят, а семейного счастья у Лукса как не было, так и не предвидится.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
