Читаем без скачивания - Автора! - Наталья Андреева

— Что ж… — презрительно посмотрела на него Соня. — Проходите в дом, мама кофе пьет.

Вера Валентиновна сидела за столом в кухне. На голову было намотано влажное полотенце. Пахло кофе.

— Как вы себя чувствуете, Вера Валентиновна? — спросил Алексей.

— А вы? — не осталась в долгу хозяйка.

— Неплохо посидели, а? Вы еще не знакомы с Михиным Игорем Павловичем?

— Не имею чести, — сухо сказала дама.

— А он меж тем занимается делом вашего племянника. Которого убили, — подчеркнул Алексей.

— Ну а вы здесь при чем?

— Оказываю помощь следствию. Консультирую. Когда-то я работал в отделе по расследованию убийств.

— Кто бы мог подумать! — развела руками Вера Валентиновна. — А на вид такой приличный молодой человек! И что вы от меня хотите?

— Присаживайся, Игорь, — гостеприимно сказал Алексей за хозяйку.

Вера Валентиновна посмотрела на нею с откровенной неприязнью.

Усевшись в плетеное кресло, Игорь Михин важно спросил:

— На каком основании вселились в дом потерпевшего?

— Я наследница по закону, — отрезала Вера Валентиновна. — У Павла нет других родственников.

— У него был внебрачный сын, — возразил Михин. — Павел Андреевич составил завещание в его пользу.

— И где оно? — усмехнулась хозяйка.

— А то вы не знаете!

— Представьте себе. Если у вас нет доказательств, прошу оставить меня в покое. Голова раскалывается.

— Значит, вас к следователю вызывать? Повесткой?

— Вызывайте. Думаете, я не судилась ни с кем? Следователем меня пугает! Да меня и не такие пугали! И не тем! Испугалась! Убирайтесь отсюда! Ни слова не скажу!

— Ну, как хотите! — Разозлившийся Михин вскочил с кресла. В дверях угрожающе сказал: — Увидимся еще. У следователя.

Он выскочил из дома, Алексей же на минуту задержался.

— Прижали вас, да? — сочувственно спросил он.

— Отродясь с ментами дело не имела! — поджала губы Вера Валентиновна. — А еще коммерческим директором прикидывался!

— Вы бы вели себя поосторожнее, — заметил Алексей. — Алла Константиновна Гончарова тоже врала, а теперь лежит в морге. Разбилась на белом «форде». Какая досада! А перед этим ее накачали снотворным.

— Гончарова, Гончарова… Знакомая фамилия, но… Алла Константиновна? Не знаю такую! Мало ли Гончаровых на свете? Тот тоже был Гончаров.

— Кто?

— Каких только в моей жизни не было! И Гончаровых, и Петровых с Сидоровыми. У меня дочь есть, ради нее все. Вы-то хоть понимаете?

— Я понимаю. Если что, заходите, Вера Валентиновна, соседи все-таки.

— Да уж, соседи! И как можно после такого людям доверять? Я к нему со всей душой, а он ментов сюда водит! Допрашивает меня!

Алексею ничего не оставалось, как уйти. Михина он нашел возле Сони. Девушка шипела на него, как кошка, словно хотела выцарапать глаза. «А я еще поженить их хотел», — ужаснулся Алексей и счел разумным вмешаться:

— О чем спор?

— Девушка не хочет признаваться, что это она подсунула в твою машину конверт, — возмущенно сказал Михин.

— Не одна я в этой машине езжу, — тут же отговорилась Соня.

— Соня, кроме тебя у Клишина больше не было доверенных лиц на ту часть «Смерти», — заметил Алексей. — Он очень мудро задействовал персонажи. Сначала его сын решил упрятать в тюрьму отчима, потом племянница — засадить злую тетку, потом ты — профессора Гончарова, чтобы отвести подозрение от матери. Так?

— Ну и что? Если мама действительно Павла не убивала?

— Откуда такая уверенность?

— Потому что она моя мать! Этого мало?

— Нужны доказательства. Алиби у нее есть?

— Что вы привязались?! Да уйдете вы отсюда наконец или нет?!

Она побежала в дом, оставив их в недоумении. Через минуту вылетела оттуда и сунула в руки Михину пару листков со словами:

— Вот, это все. Больше у меня ничего нет. Оставила себе на память. Забирайте! Дело возбуждайте! Только мама его не убивала!

Она опять исчезла в доме, они услышали, как щелкнул замок. Теперь входная дверь была заперта изнутри.

— Какая нервная девушка, аты мне ее в жены предлагал, — усмехнулся Михин и заглянул в первый лист. — Продолжение «Смерти»! Так я и думал! Хочешь почитать?

— А ты?

— Очередной блеф. Заигрался Павел Андреевич. Читай первым.

Алексею ничего не оставалось, как вновь погрузиться в творение Клишина. Итак, очередная клевета. Теперь он в этом не сомневался.

«…девочка. Говорят, мужчины страстно мечтают о сыновьях. Мне же, напротив, всегда хотелось, чтобы рядом со мной росла маленькая девочка. Светленькая, хорошенькая, как куколка, пахнущая материнским теплом и молоком. Чтобы эта девочка улыбалась по утрам только мне, а на ночь целовала в щеку и желала спокойной ночи. Я хотел бы вдохнуть в нее жизнь, сделать совершеннейшей из женщин. Я хотел создать идеал.

То, что получилось, меня ужаснуло. Она внимала мне жадно, но, похоже, все понимала по-своему. Сначала надо было излечиться самому, прежде чем браться за работу Пигмалиона. Моя Галатея вышла отвратительной. Хотя физически совершенной. Я смотрел на нее, и казалось, что вижу чудовище!

Соню всегда и везде принимали за мою родную сестру, так мы с ней похожи. Она была и беленькая, и хорошенькая. Желтый цыпленок в оранжевом платье с золотистым бантом, которого я выводил во двор, где в детской песочнице возились другие, конечно же не такие совершенные, как она, дети. У Сони всегда было много игрушек — Вера откупалась, чем могла. Она работала, как проклятая, спихнув девочку на руки мне. Я взялся за это охотно. За воспитание самого совершенного в мире ребенка. Соня сразу же невзлюбила плюшевых медвежат, лопоухих зайцев, кукол со стеклянными глазами и пучками искусственных волос. В детстве она любила только одну игрушку — меня. Беря в руки очередного клоуна, одетого в яркий костюм, крутила его с минуту в руках, потом рассерженно бросала на пол:

— Ты красивее.

— Разве? — пытался бороться я с ее скверным вкусом.

— Не такие синие, как у тебя, — говорила меж тем она, выковыривая пластмассовый глаз. А выдирая волосы у очередной куклы, рассерженно заявляла: — Не такие желтые! Не такие!

Ребенок, что с нее взять!

.— Зато его можно посадить, и он никуда не денется, — резонно замечал я, поднимая бедного клоуна. — Он не убежит по своим делам, а будет в компании других кукол пить понарошечный чай.

— А стишки он умеет придумывать? Про краба? Паша, расскажи!

И я послушно заводил свою шарманку:

— Жил-был краб, восемь лап, белые носочки, ползает в песочке…

Стихи Соня так и не научилась сочинять, она вообще была девочкой практичной, всегда лучше считала, чем читала. Это у нее от Веры.

Вера… Она старше меня на десять лет, они с моей матерью сестры по отцу, я называл ее просто Верой и обращался на ты. Сколько я помню, сводные сестры всегда враждовали. Война разгорелась из-за бабушкиного наследства. Та умерла, оставив завещание, согласно которому огромный старый дом и усадьба в полгектара отходили к обеим сестрам в равных долях. Вера хотела денег, она всегда хотела только денег. Моя мать никак не соглашалась свою долю ни уступить, ни продать, говорила, что в этой усадьбе ее корни и предки не простят, если чужие люди будут хозяйничать в доме и в саду. Это было с ее стороны простое, ничем не мотивированное упрямство, у нас тогда уже была и эта дача, и свой огород, но тот деревенский дом в ста километрах от Москвы, где мать родилась, отдать целиком в чужие руки она не хотела.

Со временем там все пришло в упадок: дом, усадьба. Старые яблони засыхали, сад зарастал, а сестры все никак не могли договориться. Едва приезжала одна, как тут же появлялась другая, словно чувствовала соперницу. И разгорался очередной скандал. Тогда я предпочитал уходить в сад. До сих пор помню, как, будучи мальчишкой, с упоением повторял загадочные, непонятные названия, пробуя их на вкус, словно сами яблоки: штрифлинг, пепин-шафран, анис… Я еще помню изумительные кусты смородины. В июле их ветки провисали до самой земли под тяжестью плодов. Ягоды были кислые на вкус, но такие ароматные! Мама клала их в чашку, заваривая чай. Детство, ах, это детство!

Прошло несколько лет, мои отношения с родителями разладилась. И мать, и отец были против того образа жизни, который я вел. Против профессии, которую считали несерьезной. Особенно возмутились, когда узнали, что я подрабатываю манекенщиком. Я злился на родителей, и тетка стала мне ближе, чем кто бы то ни был. Вера часами могла обсуждать мать, и, каюсь, я был ее согласным собеседником.

Время шло, родители мне теперь откровенно мешали. Но я вынужден был жить с ними, с этими людьми, которые абсолютно меня не понимали! Мать была просто домашней курицей, она слишком уж меня опекала, причем такой мелочной, настойчивой заботой, что становилось тошно. От ее приставаний, советов, от немыслимого количества еды, которое она старалась в меня запихнуть. Отец же изводил дачными делами, разговорами о заводе, на котором работал, попытками развернуть меня лицом в сторону другой, «мужской», по его мнению, профессии. Для чего звал в гараж к работягам или на улицу, под березу — забивать в домино козла.