на него шёл самолёт. Двухмоторный. С раскрытыми, чёрт побери, бомболюками.
— Madonna santa! — выдохнул Трипанелли.— Срочное погружение! Emergenza! — завопил он так, что у находящихся в центральном посту заложило уши. — Tutti sotto! Tutti! Быстро!
Он снова приник к перископу, и последнее, что увидел Пиппино в своей жизни — это отделяющиеся от самолёта бомбы…
Самое начало августа 1937 года. Кабинет военно-морского советника, арсенал порта Картахены,
Вся ситуация сильно напоминала Лёхе старые добрые времена. Когда он стоял на вытяжку перед Кузнецовым и получал очередную дыню за какой-нибудь особенно выдающийся блудняк.
С той только разницей, что сейчас он стоял не один — рядом маячил его начальник, Николай Остряков, тоже слегка вытянувшийся, как ученик на разборке у завуча. А напротив, за столом, чинно и даже немного торжественно, сидел капитан первого ранга Владимир Антонович Алафузов. На носу у него виднелись круглые очки в тонкой металлической оправе, которые придавали ему вид профессора из института дальновидного терпения.
Он поправил пенсне, перелистнул бумагу и, не поднимая головы, пробормотал в сторону лётчиков:
— У меня ощущение, что незабвенный Алибабаевич, наш родной, никуда не уплыл. Или, как минимум, оставил после себя вполне себе достойную замену…
Затем Алафузов поднял взгляд, прошил обоих лётчиков сверху вниз и уже вслух, с выражением и лёгкой интонацией как у актёра-одиночки, читающего монолог на сцене, продолжил:
— «В результате нештатного срабатывания аварийного сбрасывателя бомбовой нагрузки, экипаж наблюдал большое масляное пятно, набор экскрементов человеческой жизнедеятельности и кучу мусора, безуспешно пытавшихся атаковать наш транспорт…» — он сделал паузу, вздохнул и, отложив листок, добавил:
— Вот вот! «Большое масляное пятно пытавшееся атаковать наш транспорт»! Вы, товарищи, в курсе, что прежде чем это великолепие попало ко мне, оно ушло в центр? По линии комиссариата внутренних дел! Про набор экскрементов человеческой жизнедеятельности и кучу мусора я, заметьте, даже не заикаюсь!
Лёха даже бровью не повёл, но внутри у него всё сжалось:
— От ведь жопа… — подумал он. — Но откуда он Стёпин черновик раздобыл! Я ведь лично следил, как официальный рапорт составляли!!! Так вот и спишут надолго на работы общественного характера.
Остряков тем временем смотрел в одну точку, излучая внутреннее спокойствие, как будто происходящее его никак не касалось. Он вообще умел входить в режим «я просто здесь стою» с олимпийским достоинством.
Алафузов снял очки, зачем от протёр их, сложил и, глядя поверх бумажной кипы, сказал уже устало, но без злобы:
— Ну и что мне с вами делать, морские лётчики?
Лёха решился:
— Товарищ командир, мы ситуацию спасали. Наш пароход был под угрозой и если бы не аварийное срабатывание, то подводная лодка вполне успевала ему торпеды в борт всадить. А так мы подводную лодку не наблюдали, только мусор и экскременты.
Алафузов впервые за всё время едва заметно улыбнулся. Почесал висок и буркнул:
— Идите отсюда. И чтоб не попадались мне на глаза.
Остряков ответил за обоих:
— Есть! Мы всё поняли! Исправимся! В следующий раз будем наблюдать ящики и детали обшивки!
— Как у вас, кстати, у вас сработал аварийный сброс? — спросил Алафузов уже в спину уходящим лётчикам.
— В полном соответствии с инструкцией! Товарищ командующий, — не оборачиваясь, честно ответил Лёха. — В абсолютно прозрачной испанской атмосфере, и в режиме максимального патриотизма, и прямо по итальянской субмарине!
И шмыгнули они с Остряковым за дверь, как студенты, сбежавшие после пересдачи, но не до конца уверенные, что их отпустили окончательно.
Глава 21
Дерьмо и Мировая Революция
Вторая половина августа 1937 года. Аэродром Лос-Алькасарес, пригород Картахены.
Лёха сидел на деревянном ящике и вместе с испанским механиком в застиранном комбезе и медитативно возил кисточкой по внутренностям карбюратора. Механик — молчаливый парень по имени Рамон, с вечно запачканными пальцами и философским выражением лица — кивал одобрительно и так же методично промывал жиклёры.
Лёха макал кисточку в ведро с бензином и вырисовывал внутри корпуса сложные узоры, будто вытравливал проклятия с запекшегося металла. Возня была кропотливая, но местами даже успокаивающая — каждое движение словно вычищало не только грязь, но и накопившуюся за день дурь и тревогу из головы. Главное — не спешить. Надо пролезть в самые труднодоступные уголки, где обычно и сидит вся эта копоть, пыль и прочая механическая зараза.
Но вся эта работа казалась безмятежной ерундой на фоне того геморроя, что переживали испанские механики на «чатос» и «ишаках» — этих сумасшедших истребителях, где воздушное охлаждение и суровая судьба делали каждый запуск двигателя маленьким испытанием на выживание.
Вчера Лёха как раз заглянул в гости к истребителям. Отлично общались, травили байки, много смеялись, попутно занимаясь обслуживанием мотора «ишака».
Всё шло прекрасно, пока из-за ворот ангара не вырулил товарищ Кишиненко — замполит, в недавнем прошлом кавалерист, а теперь гроза политической сознательности на аэродроме.
Надо сказать, очередной блудняк развивался неожиданно, но строго по классике.
Началось с очередного бредового указа правительства республики: запретить шприцевание моторов бензином. Мотив был благой — экономия ГСМ. Зато маразм был полным: на фоне боевых вылетов и сожжённых цистерн топлива, кому-то пришло в голову, что несколько литров на шприцовку — это угроза обороне страны. Указ, как бы сказали товарищи из органов, имел все признаки вредительства.
Моторы с воздушным охлаждением, особенно у «ишака», были настоящим кошмаром для механиков. У цилиндров — куча ребристых секций и потайных уголков, куда регулярно затекало масло, грязь и всё, что могло превратить поршневую в похоронный оркестр. А без нормальной шприцовки — здравствуй перегрев и гудбай компрессия.
Зампотех Бонифатьич, узнав об указе, завыл как раненый в жопу гиппопотам и рванул, не разбирая дороги, на командный пункт. Свидетели утверждали, что по пути он орал по-русски, матерился по-испански и ещё на трёх диалектах, не распознанных переводчиком. Испанское начальство послушало, покрутило пальцами у виска, крякнуло и подключилось к концерту, возмущаясь:
— ¡Vaya gilipollas con corbata! — Что это за придурки в галстуках!
— ¡Que se meta el informe por el culo! — Пусть он себе этот приказ в зад засунет!
Но официально шаг в сторону делать не стало, а решило по-хитрому: шприцевать, пока никто не видит.
Вот и сидел Лёха вечером с механиками, лениво травя байки, попивая вино и наблюдая, как они шприцуют мотор чистейшим авиабензином из здоровенного ручного насоса.
И всё было хорошо — пока не вырулил товарищ Кишиненко. Глаза у него горели революционным огнём,
