Четверикова и о “Больших пузырях” Баршева читаю я сообщение, что выпустил новую книгу Поль Валери, что найдены новые письма или стихи Гёте, Пушкина… Дорогой читатель, да стоит ли после этого стараться быть Пушкиным? Не проще ли, не спокойнее ли остаться автором “Синей говядины”, раз все равно пишут о тебе совершенно так же, как и о Пушкине?
Да, круто изменились времена! Когда я был молод, – а это было вовсе не так уж давно, – кому бы пришло в голову напечатать в газетах: “Лев Толстой закончил новый роман, а Бунин написал новое стихотворение” или поместить в одном номере журнала портрет Достоевского, а в другом – Федота Кузькина и даже без всякого пояснения, кто такой Кузькин? Восемнадцати лет я уже печатался в “Неделе” и в “Вестнике Европы”, а меж тем, придя в гости к харьковской писательнице Шабельской, чуть не умер от почтения к этой далеко не знаменитой старушке. А писательница Лидия Алексеевна Авилова рассказывала мне, что она, придя в первый раз в редакцию “Вестника Европы” к Михаилу Матвеевичу Стасюлевичу, так оробела, что совсем лишилась языка:
– Хочу сказать: Михаил Матвеевич, а выходит – Матвей Михалыч… Под конец так зарапортовалась, что брякнула: Матвей Стасюлевич, а попытавшись поправиться, брякнула еще лучше Стасюлей Михалыч…
И заметьте при этом, что Авилова была тогда уже не совсем новичок в литературе, печаталась во многих толстых журналах, хороша собой была чрезвычайно, одевалась чудесно, в заработке не нуждалась, происходила же из настоящего барского общества, где совсем не редкость умение владеть собой и самоуважение…
Да, а вот теперь ничем не смущаются. Да и что же им смущаться при таком внимании к ним газет и журналов?
Одного им не достает: внимания публики. Недавно один молодой поэт сказал мне:
– Да ведь, в сущности, теперь стихов никто не читает, нами, в сущности, никто не интересуется, нас, в сущности, никто не уважает…
И я ему ответил:
– Молодой друг мой, а кто же виноват в этом? Поэты и вообще пишущие делали за последние тридцать лет буквально все, что только возможно, чтобы отбить у публики всякое уважение и всякий (кроме скандального) интерес к себе. Не пеняйте же на публику. И тем более не пеняйте, что вы продолжаете делать то, что делали, при доброй помощи газет и журналов.
“Безграмотная ерунда”
Литература наша, писал два года тому назад покойный Арцыбашев, совершенно оторвалась от народа и живет сама по себе, своей собственной жизнью, варясь в собственном соку…
– Вся печать находится в руках средней интеллигенции, – правой или левой, это безразлично, – витающей в сферах своих вымыслов и партийных идеологий…
– Она ревниво и самоуверенно ограждает свое право говорить от лица народа и пренебрежительно отталкивает каждого, кто пытается подать свой голос снизу… Она кричит, ссорится, что-то провозглашает, делает какие-то выводы – и непременно просчитывается во всех своих расчетах…
Арцыбашев горячо и настойчиво утверждал, что интеллигенция никогда не слушала, не слушает да и не желает слушать подлинного голоса народа, – ни того, который передается “Достоевскими, обычно записываемыми в черносотенцы”, ни того, который выражается самим народом непосредственно, в форме его песен, частушек, поговорок, изречений, слишком, а за последнее время стал выражаться иногда даже и в письмах, присылаемых в редакции газет и гибнущих в редакционных корзинах, ибо редакторы относятся к ним, к этим каракулям, являющимся зачастую драгоценными человеческими документами, как “к безграмотной ерунде”.
Арцыбашев коснулся очень серьезного вопроса и все-таки не совсем прав. Его призыв как можно больше считаться с “Достоевскими” и с “безграмотной ерундой”, исходящей из уст самого народа, даже опасен. Ибо как это понимать – “Достоевские”? Это, очевидно, литература. А с литературой интеллигенция, увы, всегда очень и очень считалась, да и до сих пор считается, и в том-то и беда, что именно только через литературные очки больше всего смотрела она на русскую жизнь, на русский народ. С подлинными “Достоевскими” она, правда, мало считалась, настоящих, больших художников, которых, конечно, было и есть очень мало и которые не подделывались под ее вкусы, не угождали ее идеологиям, она мало принимала в расчет, “витая в своих вымыслах”. Но что до Златовратских, Муйжелей, а теперь Бабелей, Сейфуллиных, то тут дело, конечно, обстояло и обстоит совсем иначе, так что, по-моему, надо призывать к другому: будьте осторожны с этими несметными подделками под художество, с этой литературщиной!
И то же самое надо сказать и про “безграмотную ерунду”: берегитесь, разбирайтесь! Есть и тут подлинная “ерунда” – и поддельная. Вот советские частушки: будьте уверены, что среди них, – и особенно среди тех, что доходят до нас, – чуть не половина сочинена вовсе не народом. Вот письмо в редакцию, выражающее то или иное “народное чаяние” и написанное честь честью, то есть и каракулями, и довольно ерундисто, и достаточно безграмотно: но опять-таки будьте осторожны, – это письмо сочинил не мужик, а какой-то прожженный полуинтеллигент.
Арцыбашев написал свою статью, найдя среди “народных писем в редакцию” несколько действительно подлинных. И одно из них он привел полностью, справедливо назвав его драгоценным документом. Это стихи, – “статейка”, как назвал их неизвестный автор, – изображающие сбор налога в деревне большевистскими комиссарами:
Выбирают комсомольцев в армию труда,
А собрать пять тысяч это не беда!
Разослали армию по всем деревням,
Давят налог с бедных крестьян.
Мужичок в окно внимательно глядит,
Наверно, маневры, говорит.
А жена у окошка заплаканная сидит
И ничего мужу про то не говорит.
Нет, это не маневры, старуха говорит,
Это комсомолы пришли нас громить.
Только супруги со скамьи поднялись,
Вот и комсомолы в хату ворвались.
Старушка побледнела, затряслась в ногах,
На пол повалилась, закричала ах!!
Сложил старик руки на груде,
А слезы катятся по его щеке.
Увидал комсомолец бедного старика,
Уцепил за бороду, ну, поди сюда!
Старик перекрестился, стал тихо подходить,
Задрал нос комсомолец, на него глядит:
Что ты крестишься, старый болван?
И позорно икону здесь же обругал.
Не терзайте душу, старик им сказал,
Что от меня хотите, все я вам отдам.
Ахнул комсомолец на старика-тоску,
Взмахнул рукою, вдарил по плечу.
Эй, слушай, кричит, старина,
По какому делу мы пришли сюда.
Пришли рассказать про рабочую коммуну,
А не будешь слушать, в зубы тебе суну.
Теперь свободная наша страна,
И
