— Хорошо, — отвечает Лёша. — Здесь течение. Лёня говорил. Нас может снести в море. Будем ориентироваться на яхту, пока она горит. Включи лампочку, чтобы мы не потеряли друг друга. Здесь есть еще свисток на случай, если мы потеряем друг друга. Положим баул под голову и будем вместе работать ногами. Вот так. Не останавливайся.
Я плыву, как меня учили в школе. Ритмичные и плавные движения от бедра. Вспоминается фильм «Москва слезам не верит». Господи, я сама будто в фильме. Сейчас проснусь, и всё окажется страшным сном. Такое может происходить только во сне или в фильме! Как сильно я хотела, чтобы моя жизнь походила на книгу или фильм. Какая несусветная глупость! Верните мою жизнь, возьмите все книги мира, все фильмы, все постановки! Верните мою спокойную, размеренную жизнь: работу в офисе и Лешу на диване в нашей скромной квартирке на окраине Москвы. Мне больше ничего не нужно! Еще Свету и маму с папой. Это самое главное.
Лёша несколько раз останавливается, чтобы сориентироваться. Направляет в сторону острова фонарик, но его тусклого света хватает только на несколько метров. До цели должно быть недалеко, но берега пока не видно.
— Греби! — рычит Лёша и работает ногами. — Давай поменяемся местами, тогда нас не будет сносить.
Я перехожу на его сторону. У меня нет сил говорить. Почти не чувствую ног.
— Нам нужно доплыть. Я знаю, совсем чуть-чуть осталось. Вдвоем мы сможем. Греби!
Сжимаю зубы и вспоминаю, как тренер по фигурному катанию ругала меня за то, что не хочу выполнять элементы. Я говорила, что устала, что я просто маленькая девочка. Она кричала, а я плакала, но делала.
Закусываю губы и работаю ногами. Мы плывем отчаянно долго и уже даже не видим догорающую яхту. Когда совсем теряю надежду, Лёша вдруг кричит: «Берег!» Чувствую песок и камни под ногами, делаю еще несколько движений и упираюсь головой в сушу. Баул подхватывает Лёша и оттаскивает подальше от воды. Волны раскачивают мое тело, я не в силах сделать ни шага. Усталость, как стокилограммовая плита, давит на меня и не дает сдвинуться с места. Хочется закрыть глаза и уснуть, а проснуться, когда взойдет солнце и прибудут спасатели.
— Поднимайся! Нам нельзя спать, — слышу голос Леши.
Он хватает мою руку и пытается оттащить подальше от воды, но падает, обессиленный.
— Подожди! — шепчу я. — Я сейчас немного отдохну и пойду сама.
— Нельзя отдыхать. Можно потерять сознание и больше не очнуться. Нужно вставать. Вспомни любимый фильм!
Перед моими глазами предстает заиндевевшее погружающееся в глубины ледяного океана лицо Леонардо ди Каприо. Тут же со стоном переворачиваюсь на живот и встаю на четвереньки.
— Знаешь, я уверена, что это просто сон, — шепчу Лёше. — Мне такие часто снятся… Нужно просто закрыть глаза, а потом мы проснемся…
Так и делаю, как вдруг чувствую обжигающую острую боль на щеке, будто к ней горящий факел приложили.
— Что ты делаешь? — кричу не него. — Зачем ты бьешь меня?
— Тебе больно?
— Да, черт побери! — держусь за горящую щеку.
— Тебе когда-нибудь было больно во сне?
— Нет… — растерянно шепчу. — Не было…
Щиплю себя за руки, за ноги, но не просыпаюсь, а снова и снова чувствую боль. Это не сон. Боже! Мы одни на необитаемом острове, без одежды, без всего! Мы потерпели кораблекрушение! У нас есть телефоны, но они не принимают сигнал. Нет огня и одежды, только два тусклых фонарика и спасательные жилеты.
— Мне ужасно холодно, — пытаюсь прижаться к нему, но жилет мешает.
— Нам нужно продержаться, пока не придет помощь. Лёня сказал, что подал сигнал. У вахтенного всегда должна быть при себе рация. Нужно укрыться от ветра. Нас скоро найдут. Огонь наверняка кто-нибудь заметил. Здесь много яхт. И взрыв кто-нибудь слышал. Нас спасут. Нужно продержаться всего пару часов.
Мы находим большой куст. Лёша обрывает несколько веток кустарников и складывает так, чтобы мы могли сидеть, не страдая от ветра.
— Главное — не спать. Нам нельзя спать, — повторяет он, как заклинание. — Мы будем говорить.
— О чем? — спрашиваю я. На меня наваливается такая усталость, что голова падает ему на плечо. Кажется, что я на несколько секунд теряю сознание или засыпаю.
— Куда? — он приподнимает плечо и резко его опускает так, что я тут же прихожу в себя, — давай рассказывать анекдоты.
— Я не знаю анекдотов. Хотела на работе ввести паузу смеха, но не успела. Ах, сколько всего я еще не успела!!!
— Ничего, жизнь еще длинная. Главное, не забыть, что мы не успели, и когда вернемся, все осуществить. А пока расскажем друг другу самое смешное из того, что было с нами в жизни, раз уж анекдотов не помним.
— Прости, мне сейчас как-то не до смеха. Знаешь, я в воде такой шок испытала, когда ты на секунду пропал из виду, что у меня теперь эти мысли из головы не выходят.
— Расскажи о них, — он обнимает меня.
— Да, — крепче прижимаюсь к нему, чтобы хотя бы одна сторона ноги соприкасалась с его. От этого становится чуть теплее. — Еще месяц назад я хотела, чтобы моя жизнь была похожа на фильм: острые ощущения, сумасшедшая любовь, необычное приключение! Теперь наша яхта сгорела. Где другие ребята, мы не знаем. Мы с тобой спаслись, но возможно, замерзнем на этом проклятом острове. Так вот я сегодня поняла, что мне такой голливудской жизни не нужно. Я хочу совсем другого: вернуться в Москву, в наше уютное гнездышко, которое мы вместе обустроили, лечь с тобой на наш потертый диванчик и просто быть вместе: в тепле, уюте, спокойствии. Мы будем говорить… Неважно о чем. Просто болтать и ощущать, что мы есть друг у друга, и с нами все в порядке. А утром пойдем на работу, которую выбрали сами и до которой доросли собственными стараниями и усилиями. И знаешь, на этот раз я не побегу, сломя голову. Я выйду на десять минут пораньше и буду смаковать каждый шаг: по Москве, по метро, по тропинке до банка, по лестнице до нашего третьего этажа, по кабинету. Как я могла? Жить в одном из красивейших городов мира и перестать замечать его красоту! Каждый день ездить на метро, которое можно отнести к чуду света, и видеть лишь серые лица пассажиров и кричащие заголовки желтой прессы? Жить с одним из самых понимающих мужчин на свете, и перестать ценить его качества? А работа? Да у меня самая лучшая работа! Только в сказках все живут долго и счастливо. А в обычной жизни всегда есть проблемы, есть огорчения, но это нестрашно, потому они есть проявление жизни! Она неидеальна, но зато она наша. Если мы ее сделали такой, значит в этом есть смысл!
— Да, он есть. Согрелась? — он светит фонариком на меня.
Я вдруг осознаю, что зубы мои больше не стучат друг о друга, а внутри так тепло, будто стакан глинтвейна выпила. Когда вернемся, сделаю нам глинтвейн. Давно его не пила. А еще хочу попробовать его на какой-нибудь европейской рождественской ярмарке, где украшенные сотней неоновых лент карусели и маленькие домики со всякой всячиной.
— Да, мне гораздо теплее. Интересно, почему?
— Тебя согрели мысли, — отвечает он, — мысли о главном. Наше тело сразу откликается, когда мы думаем, говорим, делаем, касаемся того, что важно для нас. Тело дает энергию и силы на то, для чего мы рождены.
— Значит, я рождена для этого? Быть с тобой, ходить по Москве, работать?
— Это можешь решить только ты. Никто не может сказать тебе, что есть главное. Поэтому я все эти дни ничего не говорил тебе. Человек живет, чтобы понять это. Если ему скажет кто-то другой, всё будет неправдой. Наш мозг пластичен, пути в нем могут меняться, наращиваться новые. И все же главное остается неизменным — он основан на нашем генетическом коде или душе, которая вселяется в наше тело. Как бы то ни было, мы рождаемся, чтобы познать, ощутить, испытать. Но чтобы узнать, что именно, нужно внимательно слушать себя, обращать внимание на то, как откликается тело, искрят эмоции, трепещет душа. Если мы не делаем то, что должны делать, что определили для себя, как главное, то чувствуем тоску, холод, мы замерзаем. Если мы следуем чувствам, то приходим к тому, что многие называют душой. Я называю это проще — главным. Когда я знаю, что чувствую, и чувствую, что знаю.
— Знаешь? Я недавно начала танцевать чечетку, точнее ирландский танец …
— Ирландский танец? — переспрашивает он.
— Да. Мне нравится. И здесь нет никаких рациональных объяснений. Нравится и всё, — тихонько улыбаюсь, прижимаясь щекой к его щетине.
— Может, когда вернемся, и меня научишь? — спрашивает он после продолжительной паузы.
— Но ведь ты не хотел танцевать? — теряюсь я.
— Я хотел, но боялся.
* * *
Мои плечи — мягкий воск, руки — ниспадающие капли. С каждой секундой они становятся все горячее и вот, льются вниз потоками тепла, заставляя тело трепетать от счастья, неги и первозданного восторга — от того, что ты просто есть, что ты существуешь.
