Мы зажили семейной жизнью в домике, прилепившемся к склону горы в Марин Каунти, Калифорния, по другую сторону моста, через пролив Золотые Ворота в Сан-Франциско. Она писала очередной бестселлер. Я вел частную практику и принимал все приглашения выступить с лекцией, потому что нужно было расплачиваться со студенческой кассой, на ссуды которой я жил и путешествовал все эти годы.
А еще я преподавал. Я пытался перевести на общепонятный язык все, что я знал. Я занял профессорскую должность в Государственном университете Сан-Франциско, разработал курс транскультурной психологии, теоретизировал, концептуализировал, а затем доводил свои теории и концепции до лаборатории.
Я имел большой успех. Мои лекции были эклектичны и поэтому, наверное, популярны. Я основал Лабораторию Биологического Саморегулирования, которая стала испытатсльным полигоном, лягушатником для тех, кто намерен плавать по морю «мозг-тело». Мой «полевой» опыт был глубоко висцеральным. Я имею в виду, что этот опыт размещался глубоко внугри меня, во внугренних органах, он был системным, эмоциональным, а не головным, рассудочным. Но когда я вернулся, то обнаружил, что этот опыт, который я лелеял бережно, как беременная женщина живот, прорастает в голову. То, что было живым существом и скрывалось глубоко в моем сознании, теперь утрачивало свою жизнь и превращалось в интеллектуальное конструирование. Как у Пифагора.
Сейчас я объясню. Существует музыка — глубокие гармонические вибрации Природы. С чем ее можно сравнить? Музыка и ее воздействие на нас, как и любовь, рассеивается, исчезает, как только будет раскрыта ее тайна. В одном из величайших озарений неокортикальной мысли греческий философ установил, что музыка имеет логически совершенную структуру и форму и может быть описана математически. Вот только формулы эти никого не берут за душу, не заставляют плакать или смеяться.
А я чувствовал себя героем. Мифическим героем, который вернулся, чтобы исполнить свой общественный долг. Джозеф Кемпбелл, выдающийся ученый и авторитет в мифологии, определил когда-то два вида героических деяний. Первый вид — это деяние физическое, когда герой проявляет храбрость в битве или спасает чью-то жизнь. Второй вид — духовное свершение, в процессе которого герой находит пугь к сверхнормалыюму состоянию человеческого бытия, а затем возвращается к людям с посланием. Я сгорал от желания сформулировать свое послание, рожденное из собственного опыта.
Я применял тончайшие методики исследования мозга, пытаясь получить срезы своего опыта. Никто не пытался остановить меня.
Я начал размышлять логически. Выглядело это примерно так. Человеческий разум обладает возможностью создавать какие угодно мыслимые нейроэлектрические конфигурации, но изначально, от рождения, он не знает, как это делать. Неокортекс в чистом виде есть tabula rasa. Искусство программирования думающего мозга не относится к инстинктам, ему научаются (инстинкт размещен в лимбической и рептильной системах). В лабораториях биологической обратной связи выяснилось, что знаменитые способности йогов, начиная от управления болью и кончая прогулками босиком по раскаленным углям, может развить в себе каждый. Способность человеческого мозга к самоорганизации и самопрограммированию внушает благоговейный ужас, а использование этой способности для самоисцеления и преобразования личности просто ошеломляет.
Примитивный ритуал — это формула, рецепт, посредством которого в неокортекс передается информация, закодированная в символическом танце, музыке, визуальном стимуле; эта информация воспринимается лимбическим мозгом и используется для обучения регуляторных центров рептильного мозга, с тем чтобы ускорить целительные процессы, которые обычно протекают спокойно. В неокортексе при этом отпечатывается сборник целительных инструкций, которые впоследствии могут быть использованы с помощью словесных или символических средств, для ускорения целительного процесса в собственном организме, а возможно, и в организме другого человека.
Несмотря на то что доступ к визионерским центрам лимбического мозга не мыслится рациональным, теоретически ориентированным неокортексом, на эти центры можно воздействовать через ритуал. Тот самый саморефлектирующий мозг, который контролирует и оценивает бодрствующее сознание и ограничивает его содержание тем, что рассудок переживает в каждый данный момент, — этот мозг может быть запрограммирован на связь с бессознательным. Программирование осуществляется через опыт. Психотропные вещества типа Сан Педро или аяхуаски открывают прямой доступ к этим областям сознания, прокладывая тропу, но которой затем можно пройти и в обычном состоянии бодрствования. Существование в мозгу биохимических рецепторов, воспринимающих мескалины, гармалины и гармоламины — психоактивные комплексы растительных препаратов, — позволяют предположить, что мозг и сам способен вырабатывать эти химические вещества, при условии, что он на это запрограммирован.
Наконец, лобные доли неокортекса обнаружили новую способность визионерского предсказания, точно так же, как они стали испытательным полигоном для эйнштейновских и квантовомеханическнх представлений об относительности пространства и времени. Время стало восприниматься как нечто деформируемое, а пространство — безграничное. Раньше способность к такому восприятию развивалась у редких индивидуумов спонтанно, чаще всего против их волн.
Около 50000 лет тому назад, когда не наделенные неокортексом неандертальцы были уже обречены, подхватить факел эволюции довелось представителям homo sapiens. Неокортекс, отделивший их от предков, продолжал развиваться и, по мере необходимости, формировать нейронные схемы, которые позволили ему полноценно функционировать, прокладывая курс через океан человеческого бытия. Личности, то ли случайно, то ли посредством упражнений развившие в себе такую богатую неврологию, становились чудаками и гениями своего времени, святыми и пророками, творцами чудес. Опыт возвышенной тайны был монополией пророков и мистиков во все времена; им же доставались жесткие преследования и глубокое уважение.
Неокортекс и сейчас развивается, его схема все еще совершенствуется. Мы должны научиться использовать его мощь для развития нашего психосоматического здоровья. И тогда отдельные визионерские события станут достоянием прошлого.
Я излагал эти вещи студентам, испытывал транс-состояния в лаборатории. Катарсические преображения, испытанные мною в ритуальных и измененных состояниях, исцеления, свидетелем которых я бывал, начиная с Мексики и кончая Бразилией и Перу, — все это по результатам далеко превосходило возможности западной психотерапии и окончательно запутывало мои представления о медицине. Во всех случаях общим знаменателем было состояние сознания — единого сознания шамана и ученика, целителя и пациента.
Перед студентами я развивал идею личности, которая посредством специальной тренировки освоилась с разнообразными состояниями сознания, скрытыми в недрах нашего мозга, научилась настраивать себя на эти состояния, входить в резонанс с гармониями Природы, переступать пределы линейного времени и трехмерного пространства, мобилизовывать механизмы телесного самоисцеления и вводить других людей в такие состояния.
Косноязычие прозы, с помощью которой я пытался излагать эти представления, убивало меня. Мои лабораторные занятия, даже успешные, воспринимались с вежливым интересом. С любопытством — и только. Но это еще куда ни шло. А вот что никуда не шло, так это сама сущность моих основных занятий.
Мой последний опыт в джунглях потряс меня до основания, погрузил в глубины восприятия, полноценного кинетического восприятия «человека, который умер». Я испытал полное освобождение от мышления и рассудка, от оков своего ученичества. Я ушел далеко за пределы происходящего, оставив позади весь свой предыдущий опыт и отождествив себя с энергией, с формой (я был котом? природой? телом? — можно назвать это как угодно). И в этой форме я совершил одиссею сквозь время и пространство, я проник в свет и даже увидел на миг лицо мифической Дамы, «дамы в вуали», которая, говорят, ведет человека в нагваль, потусторонний мир.
Я совершил свой путь по Волшебному Кругу. Я сбросил с себя прошлое и встал лицом к лицу со страхом и смертью. Я находился всецело в своем настоящем, полный собою и грезами будущего.
24 марта 1976, дома
Прошлое не является неизменным; смерть не является концом. И давайте творить наше будущее, выковывать образ нового века, визуализировать, концептуализировать, схватывать его сущность такой, какой она должна быть в рисунке-ткани, в рисунке на песке, улавливать дух, улавливать архитектуру света.
Я был загнан. Не страхом или желанием, а чувством долга и беспокойством. Будь рядом со мной Антонио, он предостерегал бы меня, что я опять зарываюсь.
