К вечеру, вспотевшие, красные от жары, в потных подрясниках, мы отправились в лес к ручью и долго плескались в нем, подставляя ладони под чистые прохладные струи. Когда мы вернулись на кухню, за столом с отцом Филадельфом сидел Михаил, прибывший из Москвы.
— Отец Симон, благословите! Для вас хорошая новость!
— Какая еще новость? — насторожился я, устав ждать чего-нибудь действительно хорошего от каждой новости.
— Я вам привез военную рацию и к ней телефон. Военные пожертвовали… — Его сообщение озадачило меня и моих друзей.
— Для чего нам нужна рация и телефоны, Михаил?
— Ну как же вы не понимаете? Вдруг с вами что-нибудь случится, вы сможете вызвать помощь по телефону! — убежденно высказал он свой довод.
— Спасибо тебе за заботу! Но теперь ты сам подумай: на Грибзе снегу зимой по грудь, кто туда дойдет? Бесполезно все это… Да и перед местными неловко — у них такой рации нет, а у монахов есть. Отец Кирилл всегда говорил нам, что монах не должен жить богаче местного населения, а наоборот — всегда беднее!
Москвич приумолк, обдумывая мои слова. Он обвел взглядом иеромонаха и инока, но встретил молчаливый отказ.
— Зачем же я тащил такую тяжеленную «бандуру» на Псху? Зря, значит?
— Нет, не зря, Михаил. Ты сделай доброе дело: подари рацию и телефоны милиционеру! Ему и его помощникам телефоны очень пригодятся… Мало ли кого придется выручить или кто заболеет? — подсказал я нашему доброхоту.
— Верно! Спасибо за совет, батюшка! И на Псху народ рации обрадуется: им ее вовек не достать…
Глухое уханье филина напомнило нам о сгустившихся сумерках.
— Ого, как засиделись! Да и устали сильно… Отче Симоне, по кельям? — спросил Евстафий, потягиваясь. В широкий проем кухонного окна заглядывал тонкий серп молодого месяца, он как будто улыбался нашей простой, беззаботной, словно сотканной из летящих мгновений монашеской жизни.
На этом дело с доставленной из Москвы рацией не закончилось: из Сухуми несколько месяцев спустя нам передали из правительственных кругов, что если бы только монахи установили у себя военную рацию, то всех немедленно бы депортировали из Абхазии. Между тем раздоры в скиту нарастали, а мне не удавалось примирить моих друзей. Отец Филадельф был очень близок мне по духу, а инока с его трудной судьбой всегда было жаль. Ни с одним из них порознь у меня никогда не возникало недоразумений, и то, что они не смогли ужиться и притерпеться друг к другу, ложилось на сердце тяжелой печалью.
Взяв с собой иеромонаха, я ушел на Грибзу на все лето. Вдвоем, работая слаженно и споро, мы заготовили бревен полностью на весь сруб. Мой неутомимый напарник начал подумывать о том, чтобы успеть до зимы сложить келью. Рассчитав наши возможности, мы поняли, что подготовить жилье к зиме все равно не успеем. Поэтому устроили себе перерыв: прорубили до конца гигантскую тропу в верховья Грибзы и наслаждались молитвой в палатках, с видами на каскад прекраснейших водопадов, уходящих полого вниз по ущелью на расстояние в несколько километров.
Дождей не перепадало с августа. В лесу началась сушь, грибы исчезли. Тогда я впервые заметил, что начали сохнуть красавицы пихты. Некоторые великаны стояли порыжевшие, умершие в одно мгновение, словно их с небосвода окатили соляной кислотой. Их ржавый цвет скорбью каменел в душе, заставляя отводить взгляд от погибающего леса. Жалко было смотреть на эти опустошения в природе, словно красота начала уходить с земли и Бог незаметно для людей стал забирать Свою созидающую и охраняющую благодать. От этого печального зрелища внутри было грустно и тоскливо. Привыкнув к изумительной, совершенной красоте горных пейзажей, я с болью замечал гибель природы. Глухая тоска по уходящей красоте земного мира сдавила грудь. Мы собрались и ушли на Решевей.
Пожив некоторое время в скиту и видя, что отношения в братстве не улучшились, я в печали собрал рюкзак и ушел на Пшицу, в любимую пещеру святого Иоанна Крестителя, предполагая попробовать там обосноваться. В этих раздумьях я поднялся к своему убежищу. Несмотря на только начавшийся сентябрь, буки уже стояли с желтыми высохшими листьями, скрежеща ими и нагоняя тоску. Когда дул слабый порыв ветра, листья безропотно срывались с ветвей и падали в пропасть, стуча о камни, будто деревянные. Небольшой ручей, протекавший сверху, высох. За водой пришлось лезть почти в альпику и набирать ее во фляжку по каплям.
Хотя лиственный полог плюща все также расцвечивал пещерку зеленым полусветом и вокруг царило осеннее безмолвие, молитва долго не открывалась. Перед лицом слабо колыхались зеленые пряди. Уют и спокойствие пещеры принесли в душу покой. Медленно, будто отворилась в нем тяжелая скрипучая дверь, в сердце вновь заговорил тихий голос молитвы, наполняя меня жизнью и возобновляя запас терпения бесконечных ее скорбей. Так хорошо и покойно мне давно уже не было. Сердце как будто полностью ожило и с благоговейным умилением выговаривало слова молитвы, молитвы покаянной, очищающей и утешающей его истерзанную плоть.
Ощущение того, что я близок к завершению какого-то очередного этапа в моей жизни, не оставляло меня. И лишь покой горной ночи все так же умиротворял сердце и душу, обращая их целиком в молитву и любовь ко всем близким и далеким людям, с великим состраданием и печалью к их нескончаемым терзаниям. Несравнимая ни с чем простота и чистота уединенной жизни убирала из нее все противоречия и метания, покрывая все смиренной и кроткой благодатью.
Вместе с молитвой пришло чувство предвкушения чего-то нового в самом ближайшем будущем, которое было более значимо, чем все, что случилось со мной до сих пор. Какая-то четкая ясность возникала в сердце вместе с молитвой. Я понял, что в моей духовной практике душа подошла к своему пределу, за которым меня ждала полная неопределенность. Кавказ явно приближался к своему завершению.
Как подвизаться дальше? Что взять за основу духовного роста? Покаяние? Но оно благословлено Старцем до конца жизни. Молитву? Но она всегда со мной. Душа перешла в какое-то иное состояние, словно ожидая следующего решительного шага. Но какого? Без отца Кирилла я не мог пока этого понять. Значит, нужно ехать в Лавру к батюшке!
Утомившись ползать по скалам вверх за водой, я спустился на тропу, полный неясных ожиданий. Что-то во мне произошло, какое-то изменение, и в этом изменении я уже твердо ожидал чего-то подобного и в скиту.
* * *
Однажды в полночьГлаза открою:Лежу со звездамиНад головою.Лежу с галактикамиУ плеча,Где плоскость каменнаяГоряча,Где к небу тянутсяЗубцы и шпили,Живу я просто,Как говорили,Как говорилиИ заповедалиТе, кто пустыниСполна отведали.
Не мы, заблудшие, служим Тебе и верным Твоим, Боже, но Ты Сам служишь через нас, всегда приписывая нам Свои благие дела! Разве хотя одно малейшее добро смог бы я совершить без благодати Твоей? Если бы мог, тогда я сам бы стал вместо Тебя Владыкой, что само по себе немыслимо и зовется «самообожением», мерзостью запустения ума человеческого. Сколько бы ни был я внимателен и осторожен, но первый же мой шаг погубил бы меня, если бы Ты не направлял ноги мои, не давал свет очам моим и дыхание сердцу моему. Ни хлеб, ни вода не дают мне силы, а Ты, Сильный и Крепкий Боже, влагаешь в меня, немощного, благодать и силу Твою. Многое обещали мне родители мои, друзья, политики, ученые и правители земли сей, но где же они ныне? Все оставили меня и ветер носит по земле жалкий их прах. Без Тебя, Господи, я ничто, ибо вышел из небытия, а с Тобою — дух многоочитый с множеством крыльев священного созерцания, коими Ты поднимаешь меня в Свои Триединые Небеса.
ДРАМА
Отсутствие Бога в сердцах человеческих уличает их во множестве скрытых грехов. Поэтому вместе с Псалмопевцем вопию тебе, Христе (Пс. 18:13): От тайных моих очисти мя! Услыши глас покаяния моего не только за себя, но и за всех сынов человеческих, ибо то, что они есть, то и я: пыль и прах пред Тобою. Желаю пребывать в любви с Тобой, Боже, чем в любви с пустым миром, — ведь такая любовь есть всего лишь иное имя жестокой привязанности к суете. И еще: поистине, лучше воевать со всем миром, чем с Тобой, Человеколюбче Иисусе, ибо до ревности любит души человеческие Святой Дух Твой, Боже. Ты хочешь видеть нас совершенными, Господи, но где будет совершенство мое, если хотя бы один сын человеческий останется несовершенным? Его несовершенство покроет меня с головы до ног стыдом и печалью за то, что я стал причиной его несовершенства. Ты говоришь с нами, Боже, как с подобными Себе, а мы отвечаем Тебе плачем покаяния, собирая дух свой воедино, да сподобится он созерцательной силы.
