В конце концов мы обрели приют в Гранд-Ривьер, селеньице на северном берегу залива, куда добрались, работая насосами на полную мощность.
Гранд-Ривьер оказалась первой на нашем пути деревушкой, не привечавшей владельцев малых судов. Ни единой илистой отмели, достойной такого названия! Единственным, что хоть отдаленно подходило для нашей цели, оказался торфяник, примыкавший к капустному огороду. Мы подвели «Счастливое Дерзание» кормой к нему так, что подзор навис над первым рядом кочанов. Никакого вреда кочанам мы не причиняли, но хозяйка огорода, озлобленная старая ведьма с пронзительным голосиной, так не думала. Она стояла на краю берега и всячески нас поносила, пока Джек не потерял терпения. Нахмурившись как мог зловещее, он пронзил ее людоедским взглядом и с жутким акцентом сообщил ей, что мы офицеры советского морского флота и плывем на нашей маленькой шхуне из Ленинграда на «Экспо-67».
— В Раси старий баб, которые поднимай шум, ми усыпляй! — заявил он и сделал движение, словно собирался прыгнуть на берег.
Она сбежала, и мы все еще посмеивались, когда полчаса спустя увидели, что на шоссе в четверти мили от нас затормозили две машины квебекской полиции и из них выпрыгнули вооруженные до зубов блюстители порядка.
— Чтоб тебе и твоим шуточкам! — сказал я с горечью, скатываясь в машинное отделение. Джек не сказал ничего, изо всех сил помогая двигателю стащить нас с мелководья.
Продолжая течь, «Счастливое Дерзание» унеслась в залив Шалёр на поиски более гостеприимного убежища. День выдался ясный, солнечный, и вскоре стало так жарко, что мы мало-помалу разделись донага, пока откачивали свой путь за мыс Д’Эспуар, где открывался потрясающий вид на остров Бонавантюр, Персе-Рок и гигантские обрывы Гаспе вдали. Почти впервые за плавание по заливу мы поймали попутный ветер и, приближаясь к Персе-Рок под всеми надутыми парусами, конечно, вносили свою лепту в живописность картины. Во всяком случае, мы привлекли внимание большого прогулочного теплохода, груженного туристами.
Капитан теплохода изменил курс, чтобы подвезти свое стадо зевак к борту «Счастливого Дерзания», и когда защелкали десятки фотоаппаратов, Джек, который в первую очередь всегда и во всем джентльмен, медленно поднялся со своего места в кокпите, выпрямился во весь рост и церемонно поклонился в сторону батареи поблескивающих объективов.
Увы, эта изысканная вежливость не была оценена по достоинству. Капитан высунул из рубки разъяренную физиономию и принялся поносить нас на пикантном французском. Несколько пассажиров замахали на нас кулаками. Другие угрожающе трясли фотоаппаратами. Одна могучего сложения матрона встала с большим риском для себя и проорала что-то по адресу «грязных нудистов». Теплоход поставил «полный вперед» и быстро и негодующе удалился, а мы остались в полном недоумении, чувствуя себя незаслуженно оскорбленными.
— А, ладно! — вздохнул Джек, снова опуская свое опаленное солнцем туловище в кокпит. — Пытаешься быть любезным с людьми, и вот как тебя благодарят! Пусть это послужит уроком тебе, Моуэт.
Когда мыс Гаспе остался позади и мы оказались в эстуарии могучей реки Святого Лаврентия, наше продвижение замедлилось — теперь мы ползли не просто как улитка, но как сильно покалеченная улитка. Вина была не только ее — мы заглядывали во все маленькие порты в поисках подходящей илистой отмели, что неизбежно приводило к некоторой задержке.
Главной же трудностью было то обстоятельство, что теперь мы, так сказать, лезли в гору. Пока длился отлив, то есть двенадцать часов в сутки, он объединял силы с течением великой реки, и они тащили нас назад в залив со скоростью пяти узлов. А поскольку наша максимальная скорость если и превышала пять узлов, то лишь чуть-чуть, то выпадали периоды, когда мы буквально час за часом оставались на одном месте. Что давало нам свободу наслаждаться чудесными видами, но плохо действовало на настроение Джека. Его первоначальная оценка времени, которое нам должно было потребоваться, чтобы добраться до Монреаля, вероятно, подсознательно опиралась на данные торпедного катера, способного развить скорость до сорока узлов. И уж во всяком случае он не учел встречные ветры, встречные отливы, встречные течения и встречные же волны.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Однажды мы все утро провели в созерцании неизменных очертаний Фейм-Пойнта, маячивших в нескольких милях по носу, и к полудню Джек уже кипел.
— Боже Великий! — взорвался он. — Да мы бы вплавь добрались до Монреаля куда быстрее!
Он несколько преувеличивал, но не настолько, чтобы вступать с ним в спор. И еще я промолчал потому, что мы — хотя он этого еще не заметил — понемножку меняли свое положение по отношению к Фейм-Пойнту. Во всяком случае, мыс отступал и отступал вдаль!
Было простым невезением, что в этот момент нас нагнало грузовое судно, направлявшееся в Монреаль со скоростью не менее пятнадцати узлов. Но не само оно явилось последней каплей в чаше терзаний Джека, а зрелище красивой спортивной яхты, уютно расположившейся на его палубе, а также троих бездельников, несомненно команды этой яхты, которые нежились в шезлонгах возле своей красавицы.
Вечером, когда мы припарковали «Счастливое Дерзание» на илистой отмели в крохотном порту Л’Анс-а-Валло несколько восточнее Фейм-Пойнта, мы оказались на пять миль восточнее, чем утром.
![]()
И еще мы оказались без Джека Макклелланда. Второй раз за время знакомства с нашей шхункой он должен был ее покинуть, несколько не достигнув порта назначения. На этот раз не достигнув его миль на девятьсот.
Джек чувствовал себя скверно, что вот так бросает меня у этого пустынного побережья, но он, как и в прошлый раз, поклялся найти мне нового помощника. Я ему не поверил, поскольку в радиусе сотен миль от Л’Анс-а-Валло у нас не было ни единой знакомой души. Джек, взяв напрокат машину, отправился за сорок миль в Гаспе, оставив меня одного в глубоком унынии с жуткой перспективой впереди плыть дальше в одиночку — если я вообще поплыву.
Через три часа от тягостных размышлений в каюте меня отвлек оклик с пристани:
— Эй! Это, что ли, шхуна «Несчастное Решето»?
Ну, я иногда позволяю себе делать нелестные замечания по адресу моего корабля, но никто другой не смеет позволять себе подобное и оставаться непокаранным. Уязвленный до глубины души, я взлетел вверх по трапу.
— А кого, черт дери, это интересует?
Высоко-высоко надо мною (был отлив, и шхуна находилась в двадцати футах ниже пристани) на фоне неба возникла голова с всклокоченной шевелюрой. Под шевелюрой находилось молодое загорелое лицо, с которого на меня с некоторой робостью смотрели простодушные голубые глаза.
— Извините, сэр, но мистер Макланон сказал, чтоб я искал шхуну с таким названием. Я на ней вроде бы в помощники требуюсь.
Я пригласил владельца лица и шевелюры на борт, и все шесть футов и шесть дюймов его долговязой фигуры неуклюже спустились по прутьям железной лестницы. Он представился: Глен Уилсон, двадцать два года, прежде военнослужащий вооруженных сил США, а теперь свободный скиталец по лику Земли. Расставшись с армией США несколько внезапно по причине разногласий относительно войны во Вьетнаме, Глен ловко перебрался через границу в Британскую Колумбию и на попутном транспорте добирался до Ньюфаундленда. Он стоял на мосту в Гаспе, и тут рядом остановилась машина и, как он описал происходившее:
— Вылез шикарный тип, белобрысый такой, и спросил, ходил ли я когда-нибудь на морских судах. Я говорю: нет. И на речных тоже никогда. Он спрашивает, а не хочу я попробовать. Черт, думаю, а что? Ну, я оглянуться не успел, уже сижу в машине, а он чего-то говорит французу за рулем. Потом пожал мне руку, сказал, что я поплыву на шхуне «Несчастное Решето», а идет она в Монреаль. Вот я и тут. Может, вы не против?
Сначала мне стало смешно, потом я призадумался. Казалось маловероятным, что этот молодой пехотинец сумеет хоть в чем-нибудь мне помочь, но я хоть не буду в одиночестве. Однако я в нем ошибся. Глен оказался прирожденным моряком и впервые обрел свое истинное призвание.
