20 января (3 февраля) был назначен новый начальник Петербургского охранного отделения — Александр Васильевич Герасимов. Через две недели в столицу пришло известие о гибели великого князя Сергея Александровича.
Герасимов так описывает реакцию на это событие:
«…Трепова нельзя было узнать. Глядя пред собой неподвижным взором, он непрестанно повторял: „ужасно… ужасно…“ Он был лично очень предан великому князю, долгие годы под его началом служил в качестве офицера, а затем, когда Сергей был назначен генерал-губернатором Москвы, в качестве московского обер-полицмейстера. Жестокая смерть великого князя была для него катастрофой, постигшей одного из близких людей.
И меня эта страшная весть также глубоко взволновала. Ко всему, что потрясало Россию уже в течение месяцев, ко всем массовым восстаниям, забастовкам, террористическим актам, — ко всем этим безумным судорогам возбужденного народного организма, — покушение на дядю царя явилось как бы зловещим заключительным эффектом. Еще более тяжким и безумным, чем до сих пор, представлялось мне будущее. Как бы отвечая на мои мысли, Трепов сказал: „Я узнал, что в Петербурге работает новая террористическая группа. Она недавно прибыла из-за границы. Ею подготовляются покушения на великого князя Владимира, на меня и — кто знает — на кого еще. Слушайте: ваша первая задача — ликвидация этой группы. Не горюйте о том, что это нам дорого обойдется. Любой ценой схватите этих людей. Поняли? Любой ценой!“
В Департаменте Полиции, куда я пришел после приема у Трепова, я застал всеобщее смятение. За время моего следования в Департамент Трепов нанес туда короткий визит. Высшие чины Департамента передавали друг другу, что генерал-губернатор без доклада бурно ворвался в кабинет директора Лопухина, бросил ему в лицо одно слово: „Убийца!“ — и хлопнул за собою дверью. Трепов открыто бросил обвинение начальнику Департамента Полиции в неудовлетворительной постановке охраны великого князя. Ничего подобного не было еще в истории Департамента…»[158]
Таким образом, к этому моменту о группе Швейцера, несмотря на все совершенные ею ошибки, полиция знала только одно: что она существует и замышляет теракты против Владимира Александровича, Трепова и кого-то еще.
Единственным выходом было посадить потенциальных жертв «под домашний арест».
И тут-то, за три недели, все переменилось.
И все — из-за одного человека.
Этот человек был совсем не похож на Азефа.
Наш герой был инженером, позитивистом, человеком дела. Правда, не чуждым философии. А Николай Юрьевич Татаров являлся литератором, знатоком и поклонником «нового искусства». Как и Каляев.
И родился Татаров в один год с Каляевым (1877) в одном городе — Варшаве, в семье греко-католического священника. И с Каляевым, и с Савинковым дружил с детства. Хорошо зная польский язык, он переводил польских писателей — Реймонта, Пшибышевского — и пользовался в качестве переводчика некоторой известностью.
Революционную деятельность Татаров начал в рядах Польской социалистической партии. Был арестован, объявил голодовку и держал ее 22 дня (а он был «пышущий здоровьем великан с рыжей шевелюрой», голодать ему было непросто). Сослан в Иркутск, там вступил в ПСР (ячейка эсеров была уже и в Иркутске!), организовал подпольную типографию…
Одновременно он бывал в доме генерал-губернатора Кутайсова — сына его он знал по прежней жизни. Кутайсов, в прошлом полицейский, был связан с Рачковским. Через него молодой человек и предложил свои услуги Департаменту полиции. Сделка состоялась, и 20 февраля Николай Юрьевич прибыл в столицу.
Вот удивительная вещь. Зачем Татаров пошел в революцию? Николаевский объясняет это так: «…Это давало возможность играть видную роль в той студенческой среде, в которой он вращался»[159].
А голодовка?..
В конце концов, если так заскучал ты в Иркутске, — из царской ссылки нетрудно бежать. Ну, поймают… уж во всяком случае это безопаснее, чем сотрудничество с полицией против террористов.
Хотя будем справедливы: в истории русского революционного движения есть сюжеты не менее удивительные. Алданов вспоминает о террористе, который «…отсидел двадцать лет в крепости, а затем, выйдя на свободу, предложил свои услуги Департаменту полиции». Имеется в виду Николай Петрович Стародворский, один из убийц Судейкина. Впрочем, на самом деле всё было не так странно — сотрудничество Стародворского с полицией началось еще во время его заключения. Можно вспомнить и Клавдия Афанасьева, священника-кадета, который в 1-й Государственной думе произвел на всех сильное впечатление своей речью против смертных казней, а с 1907 года стал работать на полицию за скромные 100 рублей в месяц.
А Татаров… Будем считать, что на него оказали роковое влияние романы Пшибышевского, проникнутые вульгарно-ницшеанскими идеями. Может, он захотел по-декадентски испробовать всё — и действительно пережил немало острых ощущений… в оставшийся ему год жизни.
Итак, Герасимов заинтересовался Татаровым и решил взять его, как говорили сотрудники спецслужб более позднего времени, «в активную разработку». Татаров назвал несколько имен — в том числе имя Ивановской. О ней, члене БО, участвующей в подготовке важнейших терактов, ему рассказал его старый знакомый, член ЦК ПСР Тютчев. Не менее разговорчив был другой (иркутский) знакомый Татарова, оказавшийся одновременно с ним в Петербурге, — Григорий Михайлович Фридерсон. От него Татаров без труда узнал адрес «Паши». Оба, Тютчев и Фридерсон, были убеленные сединами, прошедшие огонь, воду и медные трубы народовольцы, а вели себя, как неосторожные юнцы. Неужто так действовала на людей обстановка Петербурга начала 1905 года? Сам Татаров сперва явно волновался, был не в себе от своей новой роли. По свидетельству М. Новомейского, за молодым человеком замечали в те дни «диковинную рассеянность»: то явится в гости с незастегнутой ширинкой, то еще что… Вскоре, впрочем, рыжеволосый великан успокоился и обрел прежнюю респектабельность. (А может быть, расстегнутые брюки были защитным ходом, отвлекающим внимание собеседника от слишком назойливых расспросов?)
За старой народоволкой начали следить и по ней вышли почти на всю группу.
Это было нетрудно: после гибели Швейцера петербургские боевики были совершенно деморализованы. Ивановская вспоминает об этом так:
«В большом деле — что на войне. Всякая операция, действие строго подчиняется ранее выработанному определенному плану, и взявшие на себя обязательство в точности должны выполнять намеченный план работы; часто даже не все резоны ясны для второстепенных работников, один руководитель знает их; а у нас так внезапно, неожиданно выбыл из строя дирижер»[160].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
