Покосилась на платье. Казалось, на том месте, где лежала кукла, зияла дыра. Я присмотрелась и поняла, что это обман зрения.
Откуда-то из закоулков подсознания выползла мысль, что восковую фигурку необходимо сжечь. Иначе она сыграет свою роковую роль. Но это потом…
Второй частью газеты я, как смогла, стерла надпись с зеркала. Помада была темно-красной, почти бордовой. Такой цвет предпочитала Фиалка. Размазанная по зеркальной поверхности, помада напоминала кровавые следы. Словно кто-то прикоснулся к зеркалу окровавленной ладонью, а потом, обессиленный, сполз вниз. Я поспешно отвела взгляд.
Ногой задвинула ненавистный сверток под кровать и опустилась на покрывало рядом с платьем. Легла на подушку и обняла платье, как будто оно было живым существом. Закрыла глаза.
«То, что тревожит тебя, находится в твоих собственных руках. Гляди только за своими мыслями и поступками и старайся всячески исправлять себя. Все, что ни случится, ты обратишь себе в поучение и пользу».
Когда-то я выписала это изречение Эпиктета в тетрадь. Мечтала сделать его моим жизненным девизом. Мне было тогда лет десять или одиннадцать. Теперь, находясь в наполненной страхом запертой комнате, я понимала, насколько наивной была. Единственным плюсом было то, что комната заперта изнутри, а не снаружи. И ничто не способно заставить меня выйти из нее.
Так мне казалось…
Но я ошибалась.
Лампочка под потолком, затянутая в пыльный матерчатый абажур, встревоженно мигнула, ярко вспыхнула напоследок и погасла. Только что успокоившееся сердце вновь зашлось барабанной дробью. Я резко поднялась на кровати. Пристально посмотрела в сторону двери. Но ничего не увидела. По моим расчетам, из-под двери должна была пробиваться полоска света, ведь я не гасила его в коридоре. Я это точно помнила. Но света не было. Что это? Выбило пробки? Отключили электричество в поселке? Или это…
Я прислушалась. Было абсолютно тихо. Пугающе тихо.
Я ощутила приступ клаустрофобии. Мне вдруг стало нечем дышать, словно я находилась в замкнутом пространстве, тесном и лишенном кислорода. В гробу, например…
Меня охватила паника. Я судорожно втянула в себя воздух и, не отдавая отчета своим действиям, раскинула руки в стороны. Не сомневаясь, что наткнусь на препятствия в виде грубо сколоченных досок. Но нет, руки свободно парили в пространстве.
Я понимала, что мне нужно выйти из комнаты и спуститься вниз, проверить, в чем дело, чтобы не сойти с ума. В одном из ящиков кухонного стола я видела свечи, необходимо добраться до них.
Соскользнув с кровати, я наощупь, стараясь не шуметь, направилась к двери. Ледяными пальцами вцепилась в засов. Металл показался мне горячим. Во всяком случае, гораздо теплее моих рук. Это было как в мистическом триллере. Как в компьютерной игре. Заколдованная дверь, которую лучше не открывать.
Дверь, за которой притаился ужас.
Раз, два, три…
Я зажмурилась, с силой дернула за рычаг и рывком распахнула дверь.
Четыре, пять, я иду искать…
Ничего не произошло.
То есть никто на меня не набросился, не вцепился в горло.
Я открыла глаза. Но с таким же успехом могла бы этого не делать.
В коридоре было так же темно. Даже, пожалуй, еще темнее.
Путь до лестницы показался мне длиною в жизнь. Наконец я крепко ухватилась за перила.
Тут уже не было так тихо. Старый дом охал, вздыхал, кряхтел… Как древний дед, ворочающийся в своей продавленной постели.
"Мне тоскливо. Мне невмочь.Я шаги слепого слышу:Надо мною он всю ночьОступается о крышу…"– всплыли в памяти стихи Иннокентия Анненского.
На кухне я пришла в себя, как больной, очнувшийся после наркоза. С легким шелестом работала газовая колонка. Трепещущий фитилек освещал помещение призрачным светом. Здесь все было привычно и буднично. И поэтому прекрасно. В верхнем ящике кухонного стола спокойно лежали свечи. Припасенные для такого вот экстренного случая. Я вытащила одну и с наслаждением чиркнула спичкой. Вряд ли мне когда-либо еще придется испытывать подобное наслаждение от столь простой манипуляции.
Яркое пламя радостно устремилось вверх. Кухонные предметы приобрели четкие очертания. Теперь мне предстояло найти распределительный щиток, за которым вместе с электрическим счетчиком прятались пресловутые «пробки». Их просто выбило, я не должна в этом даже сомневаться…
Высоко подняв руку со свечой, я обследовала помещение. Обычно такие щитки помещают где-то рядом с дверями. Но здесь ничего похожего не было.
Где же этот чертов щиток?
Я вышла в гостиную. Медленно двинулась по периметру вдоль стен. И зачарованно застыла у портрета Врублевской. Мерцающее пламя свечи отбрасывало на полотно причудливые тени и придавало ему нереальный вид.
Ида Врублевская выглядела живой.
Удивительно, из ее глаз исчезли надменность и насмешка, и она смотрела на меня… С надеждой, что ли? И улыбка ее изменилась. Стала мягче, приветливее.
Может быть, дело в раме? Позолота на ней искрилась и бликовала в свете трепещущего огня.
На миг мне показалось, что Врублевская пошевелила рукой. Словно указала мне на что-то…
И тут я услышала этот звук.
Тихий скрежет, как будто в замочную скважину вставили не тот ключ. Как будто собака скреблась в дверь, чтобы ее пустили в дом. Я быстро задула свечу и вытерла моментально взмокшие ладони о светлую ткань брюк. Снова стало темно и страшно.
Звук повторился. К нему добавилось еще легкое постукивание.
Я бесшумно метнулась на кухню. Прикинула свои шансы и пришла к выводу, что атаковать надо первой. Ах, как бы мне сейчас пригодился пистолет! Я протянула руку и пошарила в темноте в поисках подходящего оружия. Ножи я сразу отбросила. Никогда не смогу всадить нож в живую плоть. Хотя… Никогда не говори «никогда»…
Чайник?
Нет, вряд ли. Он ненадежный, крышка отлетит в сторону, вода выльется. Много шуму из ничего. Разделочная доска?
Тоже нет. Она запросто может расколоться.
А вот моя старая знакомая – сковорода подойдет.
Я обхватила пластмассовую ручку сковороды обеими руками, как теннисную ракетку, и скользнула на веранду к входной двери. Прижалась спиной к стене и задержала дыхание, пытаясь заглушить удары собственного сердца. Тихий скрежет продолжался, а потом раздался щелчок, дверь медленно отворилась, и на пороге возник силуэт мужчины.
Я размахнулась и обрушила сковороду ему на голову. Он охнул, обмяк, как тряпичная кукла, и осел на пол. Голова с глухим стуком ударилась об пол. Я выронила сковородку, сползла по стенке вниз, закрыла лицо ладонями и вдруг поняла, что ни разу не вдохнула с тех пор, как затаилась под дверью. Я испугалась, что не смогу больше дышать, и судорожно втянула в себя воздух. Он ворвался в легкие с громким свистом, и в этот момент вспыхнул свет.
Москва, 7 ноября 1953 года.
Кара встретила Стертого в троллейбусе, по дороге на торжественный концерт, посвященный 36-й годовщине Октябрьской революции. Она как раз полезла в сумку за кошельком, чтобы расплатиться за проезд, когда почувствовала чей-то пристальный взгляд и подняла голову. Стертый стоял в метре от нее и буравил ее мутными глазами. Глазами мертвой рыбы. Кара выронила кошелек, мелочь со звоном покатилась по проходу. Стертый криво усмехнулся и подмигнул. Какая-то женщина принялась подбирать монеты, но тут водитель объявил остановку. Кара, как ошпаренная, выскочила из троллейбуса и бросилась вверх по улице Горького.
Боковым зрением она увидела, как Стертый спрыгнул с подножки троллейбуса и, засунув руки в карманы, устремился следом. Кара продиралась вперед сквозь праздничную толпу людей с транспарантами и разноцветными шариками в руках. Народные гуляния в честь 7 ноября были в самом разгаре. Кара то и дело оглядывалась – серая фигура неизменно маячила сзади. Кара ускорила шаг. Люди расступались в стороны, и тут же за ее спиной смыкались в плотные ряды. Но Стертый не отставал. В какой-то момент Кара с ужасом обнаружила, что расстояние между ней и Стертым уменьшилось до предела. Еще чуть-чуть, и он настигнет ее. Прямо навстречу Каре шел человек в шинели, увешанной орденами, с баяном в руках. На мгновение вокруг него образовалось пустое пространство. Кара, не раздумывая, нырнула туда и затерялась в людском море. Обернулась. Стертого не было видно. Она вздохнула с облегчением и побежала. Морозный воздух обжигал легкие, глаза слезились от встречного ветра.
