пальцами:
— Чувствуешь?
Он приподнимает голову:
— Ага. Вот это да!
Врет он все. Просто хочет меня порадовать. И это тоже чертовски трогательно. Просто до слез. Ну, я и плачу. Бутенко закономерно пугается, хотя учитывая, как на меня влияет беременность, ему давно пора привыкнуть к стремительным сменам моего настроения. Хлюпаю носом, уткнувшись в его бычью шею. Дышу поверхностно. Потому что его разгоряченная кожа так вкусно пахнет, а чертовы гормоны не только на мое настроение действуют, но и на либидо, для которого четыре месяца воздержания — то еще испытание. Думаю, для Георгия давно не секрет, что со мной происходит. Так часто я стала залипать взглядом то на его плечистой фигуре, то на руках, а то и вовсе на губы пялясь. Но он никак не форсирует события. И продвигается в отношениях со мной с осторожностью сапера на задании.
— Успокоилась? — сипло интересуется он, чуть отстраняясь. Откидываюсь в его сильных руках. Моргаю в надежде, что это поможет сфокусировать поплывший взгляд. — Эля?
Наши глаза встречаются. Я сглатываю. А он ведь ничего… Такой… Большой. Надежный. И глаза эти с чуть приподнятыми к вискам уголками. Совсем не мой же вроде типаж, но чем больше смотрю, тем больше нравится. Гормоны? Не знаю.
— Хочешь, попить принесу? Того чая с барбарисом, да?
Жоркины пальцы на моем животе смещаются, неосознанно сползают ниже, поглаживая резинку на трикотажных штанишках. Здесь в его доме уже полно моих вещей. И как так получилось, если я определенно не планировала к нему переезжать — черт знает.
— А-ах, — стону я и в ужасе закусываю губу. Вот пусть как хочет, так это и понимает!
— Или тебе другого хочется?
Пальцы ненавязчиво проникают под резинку. Касаются лобка, убегают обратно, а я непроизвольно раздвигаю ноги, будто в надежде остановить этим их отступление.
— Элька, у меня четыре месяца никого не было. Ты так со мной не играй… — хмыкает Жорка мне в ухо, пробуждая дремавшую дрожь.
То, что он все это время хранил мне верность, развеивает остатки сомнений.
— Как будто у меня было, — вздыхаю я, не узнавая свой голос. Бутенко обхватывает мой затылок, жадно всматривается в глаза, словно поверить не может в мою капитуляцию. И эта его жажда, да помноженная на мою, током бежит по венам. Все же физика и любовь — вещи разные, да. Но прибавь к ней ощущение безопасности, какого-то совершенно безграничного доверия к этому мужчине, и получишь взрыв. Обхватив Жорку за шею, невольно ерзаю. О, да. Боже, как же это хорошо! Лучше, чем в первый раз хотя бы потому, что мной руководят совершенно другие чувства. И накатывает облегчение от того, что мне больше не надо скрывать свой голод. В конце конов, почему бы и нет?! Мы такую с ним заварили кашу, что не грех ее хоть так подсластить.
Боги, как я его хочу! Хочу так сильно, что когда Жоркины пальцы, наконец, проходятся между губ, собирая влагу, и касаются клитора, выгибаюсь дугой и кричу. Бутенко, ошалев, ловит мои вопли ртом. Рука на затылке конвульсивно сжимается, как намек на то, что мне уже никуда из этих рук не вырваться. Но ведь я и не хочу. Мне так в них хорошо, так чертовски спокойно… И плевать, как это можно раскрутить с точки зрения психологии. Даже если я всего лишь ищу в нем опору, плевать… Хочу-то я его все равно.
— Жор…
— М-м-м, Элечка? Вот так хорошо, да? Хочется тебе, маленькая? Кончить хочется?
Он сползает на пол между моих ног, попутно стягивая штаны. Дорожка поцелуев обжигает кожу на животе.
— Привет, это я. Твой папка. Сейчас будем знакомиться, — шепчет, потираясь носом о мой округлившийся животик.
Даже чувственный бред, в котором я нахожусь, не становится преградой для смеха. Я обхватываю голову Жорки, улыбаясь, ловлю его взгляд… И не стыдно ни капельки перед ним. Потому что он смотрит на меня, как на произведение искусства. Даже мысли не возникает, что я, в общем-то, не в лучшей форме. Мне вообще пофиг, как я выгляжу, когда он раскрывает меня пальцами и лижет — мокрую и припухшую. Я кончаю практически тут же. Зажав его голову бедрами и непроизвольно всем телом дергаясь. Жорка поднимается, слизывает с моих пылающих щек слезы, отводит безвольно повисшую ногу в сторону и медленным тягуче-плавным движением погружается в пульсирующую глубину. И вся нежность мира в этом… Я растворяюсь в ней, в нем… Ничего не оставляя себе.
Вечность спустя, когда мы с Жоркой, истерзанные и испачканные, валяемся на диване, он спрашивает:
— Как малышка?
— Так уверен, что это девочка?
— Ну, нам недолго гадать осталось. Когда там УЗИ? Постараюсь раскидать операции.
— Жор, ты что, со мной пойти хочешь? — пугаюсь я.
— Да. А ты, видно, не очень.
— Не хочу давать лишний повод для сплетен. Юра… Ты пойми, ему нелегко.
— Эль, с Юрой мы все решили.
— Ну да.
— Да. И я устал, если честно, во всем оглядываться на Валова.
— Ты знал, как я к нему отношусь! — взвиваюсь.
— Знал. Но мне кажется, с тех пор многое изменилось.
Георгий с намеком проталкивает два пальца в накачанную им под завязку глубину.
— Отпусти. Дай нам шанс. Себе дай. Быть счастливой.
Конечно, он прав, но…
— Отвезешь меня домой? Юра скоро привезет Мишку, — шепчу я, отводя глаза, и убегаю в душ.
По дороге в город в салоне царит тишина. Но именно она кричит мне в ухо: Элька, ты дура, разве можно так его обижать?! Нельзя. И не преследую я такой цели! Просто я ужасно запуталась, все происходит так быстро, что моя психика не успевает перестраиваться. Чтобы вернуть нам ощущение близости, без которого мне физически плохо, начинаю издалека:
— А правда, что у тебя дед японец?
— Да, а почему ты спрашиваешь?
Ободренная тем, что Бутенко не считает нужным наказывать меня молчанием, оживляюсь:
— Просто если эти гены как-то проявятся, они будут с Мишкой похожи.
— Мишка с возрастом изменится.
— Откуда ты знаешь?
— Я тоже в детстве был похож на азиата. А сейчас?
— Вообще нет.
— Ну вот.
— Значит, нет шансов?
— Это как посмотреть. В ребенке нас с тобой — в пропорции пятьдесят на пятьдесят. Но! Какой набор генов он возьмет от бабушки и от дедушки — лотерея. Например, он может взять девяносто пять процентов от одного и только пять от другого. Впрочем, кому я это рассказываю?
— Рассказывай-рассказывай, — смеюсь. — Я уже здорово подзабыла курс генетики.
Жорка улыбается краешком губ. Взгляд от дороги убегает ко мне.
— Ну, а с остальным
