Дон Таддео начал рыться в своих записях. Свет замерцал, поскольку послушники у приводного колеса старались прислушаться к разговору. Небольшая аудитория ученого находилась в шоковом состоянии, пока бурное появление аббата не расшевелило оцепеневших от страха слушателей. Монахи перешептывались между собой, кое-кто отважился рассмеяться.
— Вот он, — заявил дон Таддео, протягивая дому Пауло несколько рукописных листков.
Аббат бросил на него быстрый взгляд и начал читать. Наступила неловкая пауза.
— Вы нашли это в разделе «Неустановленное», я полагаю? — спросил он через несколько секунд.
— Да, но…
Аббат продолжал читать.
— Ну, я, пожалуй, займусь упаковкой, — пробормотал ученый, возобновляя сортировку своих записей.
Монахи нетерпеливо переминались с ноги на ногу, явно собираясь тихонько улизнуть. Корнхауэр о чем-то размышлял.
Удовлетворившись пятью минутами чтения, дом Пауло резким жестом протянул листки своему приору.
— Lege![127]
— Но что…
— Отрывок из пьесы или диалога, вероятно. Я и раньше видел его. Это о людях, создавших искусственных рабов. И о том, как эти рабы восстали против своих создателей. Если бы дон Таддео читал «De Inanibus» благородного Боэдулуса, он мог бы обнаружить, что тот определял такие вещи как «вероятную выдумку или аллегорию». Но, вероятно, дона мало заботят оценки благородного Боэдулуса, когда он может сделать собственные выводы.
— Но что это за…
— Lege!
Голт отошел с листками в сторону.
Дом Пауло снова повернулся к ученому и заговорил вежливо, настойчиво, со знанием дела:
— «По образу и подобию своему Он сотворил их; мужчиной и женщиной Он сотворил их».
— Мои замечания не более чем предположение, — сказал дон Таддео. — Свободное обсуждение необходимо…
— «И Господь взял человека, и водворил его в райские кущи, чтобы он убирал их и охранял их. И…»
— …для прогресса науки. Если вы будете затруднять наше движение вперед слепой приверженностью необоснованным догмам, то, следовательно, предпочтете…
— «И наказал ему Господь, говоря: с каждого райского древа можешь ты вкушать, но с древа познания добра и зла да не…»
— …оставить мир погрязшим в том же темном невежестве и суеверии, против которого, как вы утверждаете, ваш орден…
— «…вкусишь. Ибо в тот самый день, когда вкусишь с него, смертию умрешь».
— …борется. Мы не сможем ни победить голод, болезни и мутации, ни сделать мир хоть чуть-чуть лучше, чем он был протяжении…
— «И сказал змий женщине: Господь ведает, что в тот самый день, когда вы вкусите от него, ваши глаза откроются, и вы станете такими же, как и Он, зная, что есть добро и есть зло».
— …двенадцати столетий, если всякое направление для рассуждений будет закрыто и любая мысль будет осуждаться…
— Он никогда не был лучше и никогда не будет лучше. Он будет только богаче или беднее, печальнее, но не мудрее, и так до самого последнего его дня.
Ученый беспомощно пожал плечами.
— Вы думаете? Я знал, что вы можете оскорбиться, но вы же сами говорили мне… Ладно, не стоит спорить. Вы можете иметь свое мнение по этому вопросу.
— «Мнение», которое я цитировал, сэр философ — не о способе творения, а о способе искушения, приведшего к падению. Или это ускользнуло от вас? «И сказал змий женщине…»
— Да, да, но свобода мысли неотъемлема…
— Никто не пытался лишить вас ее. И никто не оскорбился. Но злоупотреблять рассудком ради гордыни и суеты, уходить от ответственности — это плоды одного и того же древа.
— Вы сомневаетесь в честности моих намерений? — спросил дон, помрачнев.
— Иногда я сомневаюсь и в собственных. Я ни в чем не виню вас. Но спросите себя: почему вы с удовольствием ухватились за такое дикое предположение, имея столь хрупкое основание для этого? Почему вы хотите дискредитировать прошлое, даже выставить последнюю цивилизацию нечеловеческой? Не потому ли, что не желаете учиться на их ошибках? Или, может быть, вы не можете вынести того, что являетесь всего лишь «новооткрывателями», а хотите чувствовать себя «творцами»?
Дон тихонько выругался.
— Эти записи давно могли бы попасть в руки сведущих людей, — сказал он со злостью. — Какая ирония судьбы!
Свет мигнул и погас. Но это не было аварией — просто послушники у приводного колеса прекратили работу.
— Принесите свечи, — приказал аббат, и свечи были принесены.
— Спускайся, — обратился дом Пауло к послушнику, сидевшему на верхушке стремянки. — И захвати с собой эту штуку. Брат Корнхауэр! Брат Корн…
— Минуту назад он отправился в кладовую, домине.
— Ладно, позовите его. — Дом Пауло снова повернулся к ученому и протянул ему листок, найденный среди личных вещей брата Кларета. — Прочтите, если не отвыкли читать при свечах, сэр философ!
— Королевский указ?
— Прочтите это и насладитесь вашей любимой свободой.
Брат Корнхауэр вновь проскользнул в подвал. Он нес тяжелое распятие, которое ранее сняли с крюка, чтобы повесить на его место электрическую лампу. Он протянул крест дому Пауло.
— Как ты узнал, что мне это нужно?
— Я просто решил, что для этого пришло время, домине. — Он пожал плечами.
Старик взобрался на стремянку и повесил распятие на железный крюк. В пламени свечей оно отсвечивало золотом. Аббат повернулся и обратился к своим монахам.
— Кто будет читать в сем алькове с этого момента, да будет читать ad Lumina Christi![128]
Когда он спустился с лестницы, дон Таддео запихивал последние бумаги в большой ящик с тем, чтобы рассортировать их попозже. Он бросил настороженный взгляд на священника, но ничего не сказал.
— Вы прочли указ?
Ученый кивнул.
— Если в случае неблагоприятного стечения обстоятельств вам понадобится политическое убежище здесь…
Ученый покачал головой.
— Тогда могу ли я попросить пояснить ваше замечание о том, что наши записи могли бы давно попасть в руки сведущих людей?
Дон Таддео опустил глаза.
— Это было сказано сгоряча, святой отец. Я беру свои слова назад.
— Но вы не перестанете так думать. Вы все время так думали.
Дон не стал возражать.
— Тогда не имеет смысла повторять мою просьбу о заступничестве за нас, когда ваши офицеры сообщат вашему кузену о том, какой прекрасный форпост можно создать в этом аббатстве. Но ради него самого сообщите ему, что и наши алтари, и Книга Памяти подвергались нападению и раньше, и тогда наши предшественники без колебаний бралась за мечи. — Он помолчал. — Вы уедете нынче или завтра?
— Сегодня, я думаю, будет лучше, — тихо ответил дон Таддео.
— Я распоряжусь, чтобы вам приготовили провиант. — Аббат повернулся, чтобы уйти, но остановился и добавил мягко: — А когда возвратитесь к себе, передайте послание вашим коллегам.
— Конечно. Вы написали его?
— Нет. Просто скажите, что каждый, кто пожелает здесь работать, будет принят с радостью, несмотря на скудное освещение. В особенности дон Махо. Или дон Эзер Шон с его шестью ингредиентами. Я думаю, люди должны некоторое время повертеть в руках ошибки, чтобы отделить их от истины… лишь бы они не ухватились за них с жадностью, так как они более приятны на вкус. Скажите им также, сын мой, что когда настанут такие времена — если они действительно настанут, — когда не только священники, но и философы будут нуждаться в убежище… скажите им, что у нас стены толще, чем у иных крепостей.
Кивком головы он отпустил монахов и с трудом потащился вверх по лестнице — ему хотелось побыть одному в своем кабинете. Неистовая фурия опять взялась за его внутренности, и он знал, что снова предстоят мучения.
— Nunc dimittis servum tuum, Domini… Quia videnmt oculi mei salvatare…[129]
«Может быть, на этот раз болезнь проявится в более пристойном виде», — подумал он с робкой надеждой. Он хотел вызвать отца Голта, чтобы исповедаться ему, но решил, что будет лучше обождать, пока гости не уедут. Он снова уставился на указ Ханегана.
Стук в дверь прервал его страдания.
— Не можете ли вы зайти попозже?
— Я боюсь, что попозже меня здесь уже не будет, — ответил из коридора приглушенный голос.
— А-а… дон Таддео, входите, входите. — Дом Пауло выпрямился; он крепко зажал свою боль, не тщась освободиться от нее, а пытаясь только управлять ею.
Ученый вошел и положил на стол аббата свернутые бумаги.
— Я подумал, что должен оставить вам это, — сказал он.
— Что это у вас?
— Чертежи ваших фортификационных сооружений. Те, что сделали офицеры. Лучше вам немедленно сжечь их.
— Почему вы делаете это? — тихо спросил дом Пауло. — После нашего разговора внизу…
