— Пришли результаты анализов. — Анна Павловна положила перед Селеной несколько листков. — Не все, конечно. Только те, что лаборатория успела сделать. Пока все, слава богу, нормально. Считай, повезло.
— Да, повезло. — Селена не глядя положила анализы в карман халата. — Спасибо, я вам очень благодарна.
— Да ладно тебе, — заведующая сочувственно покачала головой. — В таком деле грех не помочь. И вот еще что, ты антибиотики на всякий случай попей. Как говорится, береженого и бог бережет. И на ВИЧ кровь через полгода пересдай для очистки совести и окончательного спокойствия. Хочешь шоколадку?
— Нет, спасибо. — Селена мотнула головой.
— А Данила твой что говорит?
— Говорит — забудь.
— Золотые слова! Хороший тебе мужик достался. Вот и я говорю — забудь. Обошлось все, и слава богу! Главное — жива, а остальное… — Анна Павловна снова вздохнула. — Может, тебе с нашим психологом поговорить?
— Попробую пока без психолога.
— Ну смотри. Может, так даже и лучше. О таких вещах думать лишний раз не хочется, не то что разговаривать.
Они немного помолчали, а потом заведующая спросила:
— Селена, а что если тебе отпуск взять? Побудешь дома, отдохнешь.
— Нет! — Она боялась даже подумать, что станет с ней дома, наедине с собственными воспоминаниями, наедине с Данилой. — На работе проще.
— Тогда хочешь, я тебя до дома подброшу?
— Спасибо, не нужно. Данила меня заберет.
— Вот и хорошо! Ты, главное, не зацикливайся. Ни к чему это. Жизнь продолжается.
Да, жизнь продолжается. Селена коснулась своего живота — лабиринт до сих пор кровоточил…
* * *
Лемонтий пришел в первом часу ночи, пьяный в дым.
— Привет, Оборотень! — заорал он с порога.
— Тихо, Селена уже спит. — Данила покосился на закрытую дверь спальни.
— Все, молчок! — Лемонтий кивнул, выписывая затейливые дуги, прошел на кухню.
— Что это ты так набрался? — спросил Данила.
— Я его вычислил! — Лемонтий оперся ладонями о стол, пьяно улыбнулся. — Понимаешь, Оборотень? Я вычислил этого козла. Вот ты за своей Селеной поехал, а я все думал, думал…
— И что?
— Думал, думал, а потом плюнул, решил немного поработать. Приехал на студию, а там Дакер! — Лемонтий выпучил глаза, состроил страшную рожу.
Данила поморщился. Лемонтий — хороший парень, но во хмелю становится невменяемым.
— Ясное дело, там Дакер. Почему бы ему там не быть?
— Да, там Дакер, — Лемонтий перестал гримасничать, сказал почти трезвым голосом, — а у Дакера все руки исцарапаны. Сечешь?
— Пока нет, — признался Данила.
— Вот смотри! — Лемонтий уперся ладонями в стол. — Видишь?
— Вижу.
— И что ты, блин, видишь?
— У тебя тоже руки поцарапаны.
— Правильно, а знаешь, почему?
Данила отрицательно мотнул головой.
— А потому, что вот этими самыми руками я распутывал колючую проволоку, которой та скотина связала Селену. Теперь догоняешь? Я проволоку разматывал и поцарапался, а тот, кто заматывал?
— Тоже должен был поцарапаться… — Сердце ухнуло вниз, от недоброго предчувствия спина покрылась испариной.
— Вот именно! А теперь смотри, что получается. Дакер был на презентации в «Тоске». Он задвинут на всякой чертовщине. Он не брал трубку, когда мы пытались ему дозвониться. У него поцарапаны руки. И еще он нам соврал! — Лемонтий врезал кулаком по столу. — Он не забывал телефон в студии и не возвращался за ним. Я сегодня у ребят порасспрашивал — его никто не видел в тот вечер. Понимаешь?
— Думаешь, это он? — Данила до боли в пальцах сжал подлокотники инвалидного кресла.
— Сейчас не важно, что думаю я, — Лемонтий икнул. — Сейчас важно, что думаешь ты. — Он с тоской посмотрел на Данилу. — А я чувствую себя Иудушкой. Гадостное это чувство, можешь мне поверить. Дакер мне как брат. Думаешь, чего я так нажрался? Это чтобы было легче друга сдавать! Я бы и не сдавал, терпел бы, блин, мучился, если бы твою Селену тогда не увидел, на той гребаной стройке. А ты помнишь, Оборотень, какие у нее глаза были? Это же космические дыры, а не глаза. Или мне показалось?.. — Лемонтий перешел на шепот.
— Собирайся! — Данила направился к двери.
— Куда? — спросил Лемонтий испуганно.
— Дакера навестим.
— Ты хочешь у него сам спросить?
— Да, я хочу у него спросить.
— Оборотень, а если это действительно он? Что мы тогда будем делать? Мы же с ним голыми руками не справимся. — Лемонтий замолчал, а потом кивнул каким-то своим мыслям и недобро улыбнулся.
Уйти незамеченными не удалось. Пьяный Лемонтий шумел как стадо бизонов. Селена проснулась.
— Вы куда? — спросила она, выходя в прихожую и щурясь от электрического света.
— В студию, — соврал Данила. — Там комп завис, нужно срочно реанимировать.
— Ночью?! — Она не поверила, по лицу было видно. — Куда вы собрались, Данила?
— Я же говорю — в студию. Звонил Дакер, просил нас подъехать. Ты же знаешь, он часто работает по ночам.
Вот это было чистой правдой, и Селена поверила, спросила уже спокойнее:
— Когда вернетесь?
— Не знаю. Может, через час, а может, под утро. Ты иди спать, не жди нас.
— А почему Лемонтий такой пьяный?
— Лемонтий не пьяный! Лемонтий слегка выпимши! — взвился программист. — Иди спать, женщина! Не отвлекай нас от великих свершений! — Он махнул рукой, покачнулся, едва не упал.
— Осторожнее, вершитель! — Данила перевел взгляд с Лемонтия на Селену, сказал виновато: — Ты не волнуйся. Я его сейчас домой отвезу отсыпаться, а потом поеду в студию к Дакеру.
— Я не волнуюсь. — Она присела перед инвалидной коляской, заглянула Даниле в лицо.
Все-таки она очень красивая — его Лунная девочка. Данила осторожно коснулся губами ее запястья. Селена вздрогнула, но не отстранилась. Это хорошо. Еще вчера она шарахалась даже от случайных прикосновений. Данила все понимал, ждал, терпел и боялся, как бы этот период «оголенных нервов» не затянулся надолго. Нельзя так думать, нужно идти вперед, не оглядываясь…
— Береги себя, — прошептала Селена, касаясь пальцами его подбородка. — И возвращайся скорее.
— Иди спать, Селена. Со мной все будет в порядке. Это штатная ситуация…
— Ну, блин, просто какие-то проводы на войну! — Лемонтий воздел глаза к потолку. — Ничего не случится с твоим Оборотнем! Я за ним присмотрю.
— Да, он присмотрит. — Данила усмехнулся, потянулся за курткой…
* * *
— А ты уверен, что мы поступаем правильно? — На холоде Лемонтий немного протрезвел, и теперь ему приходилось бороться не только с совестью, но и с просыпающимся чувством самосохранения.
