Читаем без скачивания Ферма кентавров - Людмила Пивень

— Сарапченко… Виктория.

Вот уж не ожидала! Искала бы я по всей стране Измайленко!

Тётя Оля прибавила:

— Они с твоим отцом жили в Днепропетровске.

Дне-про-пет-ровск! Это же совсем близко! Жили — и не знали, что я рядом… И я не знала…

— А у Маши?

— Это я скажу только Маше. Если она захочет узнать. До сих пор не спрашивала.

— А у Димки?

— И этого я тебе не скажу. Скажу только, что с ним дело лучше всего обстоит. Прошло не так много времени с тех пор, как они… расстались. Я уже написала им письмо…

— Насчёт лошадей — это только нас с Веркой касается? Или Димке тоже отдадут Рубина?

— Лошади… — сказала тётя Оля задумчиво и тихо, потом внезапно странная нотка прорезалась в ёе голосе: — Ах ло-ошади! Вечно лошади… Ох. — она замолчала вдруг, словно захлебнувшись и потом сухо добавила: — Отдадут.

Я отвернулась от неё, у меня в душе всё пело: «Днепро-Днеп-ро-Днепро-пет-ровск!», я даже тихонько вслух сказала это слово и ещё попробовала: «Светлана… Света Сарапченко». Звучало здорово, но страшно непривычно.

И когда я уже забыла совсем о том, что мы с Боргезом не одни, то услышала за спиной удаляющиеся шаги. Посмотрела: тётя Оля шла к дому тяжёлой, усталой походкой, ужасно непривычно было видеть её в платье, а не в джинсах и свитере, высокие каблуки туфель глубоко проваливались в сырую землю… Я чувствовала себя так, словно сижу в вагоне уходящей электрички. Только до отъезда нужно было ещё сделать много дел.

На ферму не в очередь пришёл дядя Серёжа. Наверное, затем, чтобы показать, как он переживает. Ну да, ведь он говорил всегда, что нам «заместо деда», и угощал нас огромными, ананасными абрикосами, бронзовыми грушами, яблоками, которые, само собой, в сравнение не шли с яблоками из колхозного сада. Мы это ели, наверное, поэтому он считает, что мы обязаны ему. Знала бы, ни виноградинки его не проглотила бы! Ему было ужасно интересно, что случилось ночью, но никто ничего не рассказывал и он пытался угадать, туманно заговаривая то с нами, то с тётей Олей. Я делала вид, что не замечаю его, хотя он несколько раз подходил ко мне, заглядывал в лицо и говорил что-то вроде: «Ну вот, ты же видишь, всё хорошо, ничего страшного не случилось, поругал тебя Борисыч, и всё…» Он считал, что предательство — не страшно. Или считал, что вовсе не предавал…

С Олегом попрощаться не вышло, хотя я специально бегала в село. Оказалось, он уехал к родственникам, в небольшое село у Джанкоя и его жена Наташа явно была рада, что я огорчилась. Дома я написала Олегу письмо и попросила Машку передать письмо ему лично в руки.

Хуже всего было, что мне ужасно хотелось есть. Но пойти на кухню и взять что-нибудь, или пообедать со всеми, я так и не смогла. Стоило только вспомнить, как Костик говорил, будто он кормил нас, — сразу перехватывало горло и становилось ясно, что ни кусочка проглотить не могу.

Верка и Арсен по очереди уговаривали меня. Верка говорила, ведь после того, что нам сделали Костик и Владимир Борисыч, они обязаны вообще до пенсии кормить нас и поить. Арсен заявил, что надо считать, будто мы получаем зарплату за нашу работу. Пусть не деньгами, а едой и одеждой. И, значит, то что я съем, честно заработано мною.

Вроде они были правы, но я всё равно не могла есть корм из рук человека, который предал меня. И сначала объела два шиповниковых куста за конюшней, а потом набрала косточек под большим абрикосовым деревом, разбила их и подобрала все ядрышки. Съела, а потом испугалась — говорят, в них синильная кислота…

Вечером появилась Машка, пропадавшая где-то целый день, сразу поняла меня и сказала, что придумает что-нибудь. Придумкой оказался батон и пакет кефира. Я хотела отказаться, ведь после абрикосовых горьковатых орешков есть уже не так хотелось, но Машка сказала, что хлеб и кефирчик вовсе не на её деньги куплены — то есть не на те деньги, что давали нам на карманные расходы Он и тётя Оля.

— Я выцепила Мокруху и сказала ему, что ты, мол, мне должен, конечно, но я добрая, я с тебя не шоколадку за три восемьдесят возьму, а просто трояк. Очень деньги нужны.

— А ты же сказала, что прощаешь проспоренное!

— Сказала, но он и сам не считал, что я ему простила. Проиграл — плати! Закон…

Хотя и казалось мне, что я уже не голодная, но батон съелся очень быстро, даже не получилось оставить кусочек на утро. Хорошо что вовремя подумала об этом и не выпила весь кефир… И как только я наелась, сразу же вспомнила о том, что надо было непременно сказать Машке.

Очень трудно было говорить такое, даже трудней, чем рассказывать о подслушанном разговоре тренера и Костика, потому что там речь шла о нас, а тут — об одном из НАШИХ коней…

Машка долго молчала, а я в это время думала, простит она мне то, что я скрывала правду и врала о прахе, развеянном на горе, или не простит. И что делать, если не простит, как тогда поправить дело, хотя вряд ли это будет поправимо.

— Знаешь, Свет, — сказала Машка наконец, — а я чувствовала что-то «такое», когда мы были на могильнике…

Снова молчание. Потом она продолжила:

— Вы хотели как лучше, когда не говорили мне, потому что считается, скотомогильник — фу-у-у, там коровы дохлые! А ведь это не доказано — насчёт коров. Кто видел, чтобы там какую-нибудь падаль зарывали? Да никто! Место как место… Даже очень красивое…

Я вспомнила: высокое небо с белоснежными многоэтажными облаками, тёмная зелень дубняка, округлым выступом спускающегося к подножию горы, то место, где глинистые жёлтые терраски с молодыми сосенками смыкаются с кофейно-коричневой лесной землёй, поросшей курчавой короткой травкой, кусты шиповника с яркими ягодами, терновник и держи-дерево… Вспомнила и согласилась с Машкой.

Мы уезжали рано, пепельно-розовым пасмурным утром.

Вместо низкого специального фургона-коневозки подъехал крытый «Камаз», разгороженный изнутри на узкие боксы. В передние погрузили, сколько хватило места, тюки прессованного сена, мешки с овсом, наши сёдла, уздечки и рюкзаки с вещами. Я боялась, что увидев машину, Боргез вспомнит неприятное путешествие, закончившееся коликами, но вместо этого «Камаз» напомнил рыжему жеребца-соперника и, прежде, чем подняться в кузов, Борька хорошенько его запугал: громогласно о чём-то проржал, потом продемонстрировал грузовику свой «вид сбоку», приподняв хвост, высоко поставив шею и грозно храпя… После того же, как убедился, что его действия произвели нужный эффект, «Камаз» стоит смирно, не шевелится и в драку не лезет, Боргез медленно, с достоинством возшёл по специальному дощатому настилу в кузов и тут же выдернул клок сена из тюка.

Змея тоже была непривычно тихой, пока её грузили — никого не укусила. Правда, одному человеку всё же достался скользящий удар копытом левой задней, но ведь это же был пахнущий бензином водитель!

Нас провожали все, кроме Ани. Она не разговаривала ни со мной, ни с Веркой и вообще делала вид, что нас нет.

Тётя Оля почему-то стала плакать сейчас, хотя она должна была проводить нас до Симферополя и отдать Алёхину наши документы. И я подумала, что плачет она для того, чтобы водитель и дежурящий с утра Завр увидели, как сильно она любит нас.

Дженни чувствовала, что уезжаем мы навсегда и жалобно скулила, путаясь под ногами.

Мне хотелось поскорее отправиться в путь, и я не понимала, чего мы тут ещё стоим, когда лошади уже в кузове и все вещи погружены. Мысленно я была уже в дороге, а тётя Оля всё обсуждала что-то с водителем «Камаза» и демонстративно кажую минуту вытирала уголком носового платка накрашенные глаза.

Арсен стоял, долго смотрел, как мы грузились, потом, словно решившись на что-то, отвёл меня в сторонку:

— Возьми, только не разворачивай! — с этмим словами он вытащил из-под куртки свёрток и пока я этот свёрток в руки не взяла, успела подумать, что это, наверное, одна из его любимых эротических книжек.

Только свёрток оказался слишком тяжёлым для книги.

— Потом посмотришь, — Арсен сжал на свёртке мою руку и тут уж на ощупь только дурак не догадался бы, что это.

«Король джунглей»!

Я так посмотрела на Арсена, что он понял, что я хотела сказать и ответил:

— Бери-бери, в дороге пригодится, вы же девчонки, вдруг какой-нибудь гад пристанет, да ещё взрослый…

— А… А ты?

— Ну… Вам нужней. А потом, я накоплю денег, заплачу — мне ещё один сделают…

Верка позвала меня:

— Светик, поехали!

Шумно завёлся «Камаз» и пришлось на расстоянии успокаивать Боргеза и Змею.

С Машкой мы попрощались заранее, чтобы никто не видел. Она попросила тогда:

— Свет… Моих родителей не ищи… Нет, поспрашивай про них, только обо мне не говори. Их фамилия — Коваленко. Андрей и Ольга. Они вообще-то из Ростова — на Дону который — но ведь могли же в Днепропетровск переехать…

— Хорошо. Найду и напишу тебе. До востребования, на почту. Ты только заходи и проверяй, а то почтальонша вздумает тёте Оле сказать… Или вообще Этому!