— Маша. — Голос Яги был низким. — Ты и Саша — не одно и то же.
Что ж, это была правда.
— Она зла, — спустя мгновение сказала Марья. — Но у неё есть цель, как и у меня. Мы справимся, мама, как всегда. — Она встретилась взглядом с матерью, чьи тёмные глаза так напоминали её собственные. — Как и ты.
Яга замедлила дыхание.
— Но ты не потеряла Диму, Маша, — сказала она наконец, протягивая руку и проводя кончиками пальцев по щеке дочери. — Ты отдала его. Ты выбрала меня.
Марья не ответила.
— Ты выбрала меня, а не свою любовь к нему, и я не забываю об этом, — заверила Яга. — Но что касается Саши…
— Не имеет значения, забрали Льва Фёдорова или отказались от него, — твёрдо сказала Марья. — У Саши нет причин отклоняться от твоей стороны. Или от твоих взглядов.
Яга осторожно кивнула, убирая волосы с лица Марьи.
— Саша всегда была самой упрямой из моих дочерей, — задумчиво произнесла она. — Ты сама сомневалась, что она готова, не так ли, Машенька?
— Я не сомневалась в ней, — ответила Марья. — Я просто не хотела такой жизни для неё.
— А теперь? — подтолкнула её Яга.
— А теперь я знаю, что это единственная жизнь, которая возможна для нас всех, — сказала Марья. — Тот, кто обещает другое, или дурак, или лжец.
«Или Дима,» — подумала она, — «который вполне может быть и тем, и другим.»
Трудно было сказать, была ли эта реплика тем, что Яга хотела услышать. Она была сложной женщиной, ее трудно было понять, и даже смерть, которая, казалось, многое прояснила, не сделала её намерения более очевидными для Марьи. Но одно Марья знала наверняка: в самые важные моменты она никогда не оставляла свою мать. И когда это действительно имело значение — когда даже мысль о другом исходе была немыслимой — её мать тоже не покинула её. После всего, что Марья Антонова уже потеряла, она не собиралась отворачиваться от матери и не позволила бы Саше поступить иначе.
— Я поговорю с ней, — сказала Марья, тихо покидая комнату матери и направляясь по коридору в спальню Саши.
Дверь была приоткрыта; Саша смотрела в окно, устремив взгляд к звёздам. На мгновение Марья просто стояла, наблюдая за ней: очертания узких плеч, упрямый наклон подбородка. Она интуитивно почувствовала, что Саша знает о её присутствии. Марья понимала, что сейчас, как никогда прежде — осознавала ли это Саша или нет, — они были похожи сильнее, чем когда-либо были или будут в будущем.
Их объединяла одна и та же боль, хотя для Марьи это было лишь воспоминание — отголосок, а не пронизывающая своей остротой. Дмитрий сдержал своё обещание, и теперь это сослужило ей хорошую службу.
Тем не менее, она добавила в голос немного сочувствия.
— Это боль, которая может быть облегчена, Сашенька? — тихо спросила она.
Саша повернулась, её глаза всё ещё были полны размышлений.
— Не думаю, — ответила она. — Пока нет. Не раньше, чем…
Она замолчала, её взгляд опустился на строчку одеяла.
— Пока я не заставлю его заплатить, — пробормотала она, проводя пальцем вдоль линии стежков, словно рисуя непрерывную цепь, изгибающуюся и пересекающуюся в бесконечной волне.
— А до того? — спросила Марья, сделав шаг вперёд. — Что можно сделать до того?
— Ничего, — ответила Саша. — Разве что ты можешь сделать Эрика Тейлора меньшим мудаком. — Она остановила движение пальца. — Я знаю, что нам нужны его связи, Маша, но находиться рядом с ним… это ужасно. Это невыносимо. И всё, о чём я могу думать, это Л…
Она прервалась.
Она не могла произнести его имя.
Марья поняла это. Хотела сказать: «Я понимаю», потому что действительно понимала это чувство лучше, чем многое другое — это осознание утраченного имени на губах, — но она не произнесла ни слова. Она просто села на кровать рядом с Сашей и положила руку на её ладонь, нежно сжав пальцы сестры.
— Даже хорошие мужчины будут противостоять тебе, — предупредила Марья. Это она знала лучше всего. — Даже хорошие мужчины могут подвести.
Саша посмотрела на свои руки.
— Что ж, гораздо хуже иметь дело с ужасными, — сказала она.
Марья кивнула.
— Тогда не имей с ними дела, — сказала она просто.
Саша удивлённо подняла глаза.
— Но я думала, что наша цель — расширить сеть, а потом…
— Тебе не нужен Эрик Тэйлор для этого, — перебила её Марья. — Ты можешь идти своим путём, Сашенька, если это то, чего ты хочешь.
— Только мужчины заключают такие идиотские сделки, — фыркнула Саша. — И ни один из них никогда меня не послушает.
Марья сжала её руку крепче.
— Тогда заставь их, — тихо произнесла она.
Саша коротко улыбнулась.
— Ты говоришь так, будто это просто, Маша.
— Потому что это так и есть, — сказала Марья. — Никто не сможет отказать тебе, когда ты перестанешь отказывать себе сама. Кто может иметь власть больше твоей? — спросила она настойчиво. — Кто в этом мире сможет противостоять тебе, если ты сама этого не позволишь? Если этот путь тебе не подходит, Саша, найди другой.
Марья мягко подняла руки, осторожно взяв лицо сестры в свои ладони.
— Сашенька, — тихо начала Марья, — ты не неполноценна из-за того, что у тебя нет частички сердца. Ты остаёшься собой — цельной, самодостаточной. Если ты любила и была любима, это обогатило тебя; ты не становишься худшей версией себя только потому, что потеряла то, что было.
Саша медленно кивнула, впитывая эти слова.
— Странно ли, Маша, — проговорила она тихо, — что я не чувствую себя маленькой? Наоборот, мне кажется, что я стала больше. Огромнее. — Она сглотнула, борясь с комом в горле. — Но это какая-то пустая бездна.
Марья знала это чувство слишком хорошо. Когда она сказала Дмитрию, что они больше не могут быть вместе, она увидела боль в его глазах, услышала скрытую мольбу в его голосе. Она чувствовала, как сама разрастается, светится, становится холодной — больше, чем прежде, и одновременно пустой внутри. Часть её была вырвана и ушла с ним, даже если оставшаяся продолжала расти, тянуться, заполнять всё, пока она не стала слишком большой для своего тела.
Она превратилась в мутанта, порожденного собственной болью.
— Сила приходит через борьбу, — сказала Марья. — Каждый раз, когда мы прощаемся с частью себя, мы становимся другими. Но каждое утро, когда мы поднимаемся с постели, — это победа, — сказала она твёрдо. — Храни воспоминания. Храни эмоции. Храни боль. Используй их, — посоветовала она, вновь взяв руки Саши в свои. — Счастье и удовлетворение — это слабые, но убедительные приманки. Розовые очки лишь мешают увидеть то, что скрывается за ними.
— В тумане всё не намного очевиднее, — пробормотала Саша, сжав губы. — Мне нужно новое направление.
— Так возьми его, — спокойно ответила Марья. — Я разберусь с Эриком. Считай, что это сделано. Тебе нужна моя помощь?
Саша на мгновение уставилась в пустоту, обдумывая её предложение, а затем покачала головой.
— Нет, — сказала она. — Не сейчас. Я справлюсь сама.
Марья кивнула, её одобрение было открытым, а в глазах горела скрытая победа. Она не была Бабой Ягой. Она не была загадкой. Она была Марьей Антоновой — воплощением силы.
— Мы их разрушим, Сашенька, — пообещала она. — И они будут горько сожалеть о том, что причинили тебе вред.
— Ему, — поправила Саша, сжав одну руку в кулак. — Им будет жаль, что они причинили вред ему.
«Это что-то новенькое,» — подумала Марья, но не стала спорить.
— Как бы ты это ни представляла, мы это сделаем, — заверила она осторожно. — Только не теряй цель из виду.
Саша кивнула.
— Тогда я знаю, что делать, — сказала она, и Марья кивнула, удовлетворенная.
IV. 10
(Праздное беспокойство)
— Я так и думал, что скоро тебя увижу, — тихо произнёс Иван, отставляя пиво в сторону и глядя на Дмитрия Фёдорова. — Как ты собираешься мне угрожать, Дима? Надеюсь, бережно.
— Где она? — спросил Дмитрий.
— Мертва, — пожал плечами Иван. — Как я уверен, ты уже слышал.
