– Катарина Анна Магдалена фон Мелле, – затем добавил громче: – Мелле довольно далеко отсюда.
– Да, – натянуто сказала она. Ей казалось несправедливым, что ее нервы напрягались прямо пропорционально тому, как он расслаблялся.
– Извини, Катарина, если мои вопросы расстраивают тебя, – сказал он. – Я не буду…
– Я родилась в Таузендбурге. Семья моей матери из… происходила из Мелле. Родители с осуждением отнеслись к позору моей матери, когда она меня родила, но, в конце концов, это уже не имело значения. – Она стиснула свои переплетенные пальцы. – Никакого значения.
Взгляд ее был прикован к пламени, охватывавшему в этот момент палку, которой Александр помешивал угли. Она поплотнее закуталась в плащ, огонь, пылавший в очаге, не мог победить холода, царившего в ее душе.
– Расскажи мне об этом, Катарина, – побуждал ее тихий голос Александра. Его мужественность оказывала на нее большее воздействие, чем пламя.
Она закрыла глаза.
– Мелле – старинный окруженный стеной город. В течение веков он бессчетное число раз выдерживал нападения, но правящий граф был ребенком, его дядя, регент, ленивым и слишком снисходительным к своим слабостям, и хотя война уже бушевала, в Мелле она казалась такой далекой, купцы богатели и город процветал. Ничего не было сделано для того, чтобы укрепить стены против огня новых мортир или перенести пакгаузы с зерном в безопасное место.
А затем пришли солдаты… и жители Мелле поняли, какую трагическую ошибку они совершили. Преисполненные гордыней, они проводили дни, пререкаясь по пустякам, к примеру из-за первенства в процессии перед ратушей, а пощады просить не умели.
Первый же выстрел мортиры попал в склад с зерном… – Катарина умолкла, затем горько засмеялась. – Это даже нельзя назвать осадой в полном смысле слова. В течение недели в стенах образовались пробоины.
Ее голос зазвучал хрипло.
– И солдаты… солдатам… некоторые из них – ветераны Магдебурга… город был отдан на разграбление. Два дня лилась кровь, бушевал огонь, раздавались стоны. Мать переодела меня мальчиком, думая, что так безопаснее. Нас нашли два солдата. Один толкнул мою мать к потному, покрытому пятнами животному, затем приставил пистолет к моей голове и пригнул меня к столу. Крики матери привлекли еще одного… этот третий солдат вытащил нож и бросился на державшего меня зверя. Тот, злобно рыча, отбросил пистолет и тоже достал нож. Будучи глупой и наивной даже после всего того, что я повидала, я сначала думала, будто третий хочет защитить меня, пока не стало ясно, что они просто дерутся за право обладания добычей. – Она посмотрела в глаза Александру. – Они убили друг друга. Раны, нанесенные за право обладания мальчиком, который даже не был мальчиком, оказались смертельными. Я схватила пистолет и застрелила животное, державшее мою мать.
Голова Катарины, внезапно показавшаяся ей слишком тяжелой, на минуту склонилась к коленям.
Она почувствовала легкое прикосновение его руки к волосам.
– Катарина, – сказал он, – теперь я вспомнил, я слышал об осаде Мелле. Я не знал, что ты была там. Но, по крайней мере, ты…
Она сбросила его руку.
– Все это было слишком поздно, Александр. – Она сглотнула, жалея, что не может избавиться от своих воспоминаний с такой же легкостью, как от комка в горле. – Ни пистолет, ни нож уже не могли помочь. Солдаты принесли с собой чуму.
Александр бережно убрал с ее лица прядь волос.
– Но ты выжила, – с улыбкой сказал он.
– О да, я выжила. Выжила для того, чтобы завернуть тело своей матери в саван и увидеть, как его увозят на похоронных дрогах.
Моя мать молила меня не идти к отцу, она не хотела, чтобы я обременяла его в такое, как она говорила, «затруднительное» время. Она предпочитала, чтобы я пошла к тому человеку, n которого назвал мой отец, в том случае, если бы дед не принял меня. Он принял, хотя и неохотно, но погиб в первую же ночь осады во время пожара складов с зерном. Поэтому я снова облачилась в мальчиковую одежду и отправилась в путь в долину Карабас.
– К моему отцу, – ровным голосом произнес Александр. – Без сомнения, он встретил тебя с распростертыми объятиями.
Катарина улыбнулась при неожиданном воспоминании и ощутила, как все ее существо поднимается из ночного тумана, окутывавшего ее, затем смех трелью вырвался из ее груди.
– Не совсем так. – Она снова засмеялась, на этот раз громче, словно упиваясь истинным весельем. Александр посмотрел на нее скептически, она усмехнулась и сказала: – Думаю, больше подойдет слово выторговал.
– Выторговал? Мой отец? – Александр недоверчиво фыркнул. – Вильгельм, да, я мог бы поверить… но отец?
– Да, твой отец! И должна признаться, ему это очень хорошо удалось. Чем немало удивил того старого толстого… э-э… дородного итальянского странствующего купца, взявшего меня под крылышко, если можно так сказать.
Александр засмеялся:
– Как жаль, что я не видел! Мой отец торгуется с итальянским купцом за мальчишку, который к тому же не мальчик.
– О, тебе понравилось бы, Александр! – сказала она, протягивая руку и касаясь его плеча. – Мне пришлось прикусить язык, чтобы удержаться от смеха. – Сама не замечая того, она наконец расслабилась и склонилась к нему. Глаза ее заблестели. – Однажды рано утром, когда мне оставалось дня два пути до Леве, я, шагая по тропинке, запела, что было большой оплошностью с моей стороны. Я хорошо отдохнула предыдущей ночью на сеновале у фермера, а его жена сжалилась надо мной и накормила вдоволь этим утром. Впервые за долгое время у меня было хорошее настроение. А затем… – она оборвала фразу и хихикнула, – я повернула за поворот и увидела его, этого огромного… – она расставила руки, словно пытаясь обхватить бочонок, и надула щеки. – Огромный мужчина сидел на своей шаткой скамеечке и слушал, как я пою. Он тяжело поднялся на ноги, представился и предложил проводить меня туда, куда я направлялась, а в оплату я должна была ему петь за обедом и за ужином.
Александр улыбнулся.
– И, несомненно, вооруженные верховые купца сыграли свою роль, когда ты принимала свое решение.
Катарина со смехом подтвердила.
– Но, как ни странно, он сдержал слово. Два дня спустя он доставил меня к дверям дома твоего отца, к его полному изумлению, конечно. Он, разумеется, не имел ни малейшего представления, что это за долговязый черноволосый мальчишка. Но итальянский купец принялся объяснять на превосходном немецком, что доставил меня живым и невредимым и не хочет ли герр фон Леве продать меня. Причем, казалось, он проявлял большую настойчивость. Я не могла понять, о чем он говорил.
– Ну, человек с таким, как у тебя, голосом – большая ценность.
