Читаем без скачивания Игры без чести - Ада Самарка

— Добрый день, — обратилась к ней девушка в длинной красной юбке.

— У меня встреча, — хрипло и резче, чем хотелось, ответила Людмила, внимательно изучая зал. Хостесс закивала и ушла. Одиноких мужчин было двое, и оба успели бросить на нее по беглому взгляду и отвернуться. Хостес объясняла трем топчущимся в дверях посетителям: «Ожидаем два столика». Людмила отошла немного в сторону, к бару, чтобы ее было хорошо видно, и стала звонить маэстро. Тот, оказывается, еще был на улице, сказал, что задержался, вот уже идет.

В отличие от экспрессивного, шумного и, казалось бы, совсем ненадежного Вадика Славка, несмотря на всю свою обстоятельность, часто опаздывал даже на важные деловые встречи.

Людмила вышла на ступеньки планетария и пристально всматривалась в толпу, идущую по тротуару, выныривающую из подземного перехода с зеленой буквой М.

То, что это он, Людмила поняла сразу, все тем же внутренним чутьем. Высокий, представительского вида офисный работник в черном коротком пальто, какие носят пижоны и политики, широкоплечий, идет большими шагами, немного подавшись вперед, в одной руке небольшой кейс, скорее всего, с ноутбуком, в другой — горящий большим цветным дисплеем коммуникатор. В очках в тонкой золотой оправе, немного обеспокоенное лицо, на вид лет тридцать, тонкий, чуть острый нос, волосы светлые, высокий лоб с залысинами, светлые глаза, чуть бегающие, бледные суховатые губы, будто сложенные буквой О: в целом очень пристойный вид, интеллигентный, и, конечно, чувство, что уже где-то его раньше видела.

— Привет, — просто и без улыбки сказал он, нагнулся и поцеловал в щеку.

Людмила на миг вспыхнула, мелькнула абсурдная и тревожная мысль, что их может увидеть кто-то из знакомых. Ее кто угодно мог поцеловать в щеку, и она бы не сочла это чем-то нуждающимся в каком бы то ни было оправдании перед кем бы то ни было, но тут творилось нечто совсем иное.

— Там все забито, давай подумаем, куда можно пойти. Там есть «Тайм-Аут», — сказала Людмила.

— Да, тут на самом деле навалом всего. Ты сама-то куда хочешь?

— Да мне, собственно, все равно.

— Пошли в «Ани», — он кивнул на алую неоновую вывеску во внутреннем дворике торгового центра на противоположной стороне улицы.

— Там не была никогда, я не хочу ничего пафосного, там не пафосно? — Ну… так, — он неопределенно поморщился, пожал плечами, — там нормально… идем.

В армянском ресторане было уютно и душевно, на верхней плоскости серых, будто вылепленных из мокрого песка стенок овальных «хижин», разделяющих столики, горели толстые белые свечи, и все было залито каплями растаявшего воска — очень красиво и интимно. Они сели не напротив друг друга, а через угол, так что при желании можно было касаться локтями. Говорили примерно о том же, о чем и на семинарах. Людмила ликовала, все складывалось именно так, как она хотела. Пару раз звонил Юра, она спокойно отвечала, что сидит в «Ани» с тренером.

— Кстати, как называется этот тренинг? Никто не может произнести. Я узнавала, там, в Пуще, была тренинговая компания, ЗАО какое-то, а вот на логотипе что написано?

— А, это, — Слава засмеялся, вспоминая Вадиково детское увлечение поросячьей латынью, которая не имеет к латыни никакого отношения — просто в словах меняется порядок букв и добавляется «ay», делая выдуманное Вадиком вполне нейтральное название New Life Destinations загадочным и похожим на латинский афоризм: Ewnay Ifelay Estinationsday.

— Это некоторого рода шифровка, — сказал Слава и попросил еще сто грамм коньяку. Людмила, начавшая с «Алазанской долины», тоже попросила коньяк.

— Вот эти вот ваши шифровки, знаки, это все так глупо и так интересно, — сказала Людмила. — Это напомнило мне летний лагерь в Буче, там у нас были всякие задания, полоса препятствий.

— Ты чувствуешь, что прошла определенную полосу препятствий? И знаешь, ради чего?

— Да, чувствую. Ради чего, не знаю, но ведь не это главное, главное участие. Вот почему я вспомнила лагерь.

Потом они пили еще коньяк, говорили о Киеве, в котором родились и выросли, о том, что мало кто знает, что такое «жаба» на днепровских склонах недалеко от стальной радуги дружбы народов, кафе «Пингвин» на Куреневке или, например, «выпердос» (тут Людмила, смеясь почти до слез, положила руку Славе на предплечье, мелко подрагивая, почти икая, подалась вперед, коснувшись носом его шеи).

Потом попросили, чтобы им вызвали такси, Людмиле вообще было отсюда два шага до дома, но они как-то синхронно решили, что лучше поехать на любимую смотровую площадку в Киеве в верхней части Парковой аллеи, пролегающей на курчавом днепровском склоне возле небольшого памятника летчику, откуда видно и Лавру, и весь левый берег с Русановкой, мост Метро в белых и красных огнях, мост Патона, весь Лесной, Дарицу, кусок Троещины. Выпив еще коньяка, они попросили меню, чтобы выбрать шампанское, для распития с ностальгически-радостными нотками на «схилах Дніпра».

— Надо взять самое лучшее, «Дом Периньон», — громко дыша, сказал Славик, большой любитель старого Киева.

— Или «Моэт и Шандон», — предложила Людмила.

— Как? Как ты сказала? — он тяжело обнял ее за плечи, она, подняв египетскую бровь и блеснув глазом, прижалась к нему щекой, еще глубже ныряя под Славкину руку, и захихикала:

— «Миньет Шандон».

— Да, миньет, бутылку «Миньет Шандон», кстати, оно почти на сто баксов дешевле, чем «Дом Периньон».

— Но «Дом Периньон» — это же «Дом Периньон»…

Рослый румяный официант с невозмутимым видом стоял рядом, ожидая, пока они определятся.

Уже в такси сообразили, что не взяли бокалов. Людмила все это время беспорядочно теребила Славкину руку, терлась головой и шеей, как кошка, о его плечо.

Таксист их плохо понял и поехал на Парковую аллею кратчайшим путем — со стороны Крещатика, нырнув под Чертов мост, на мгновение остановился из-за заминки, возникшей с выездом пары автомобилей из некогда популярного ресторана «Зозуля».

— О!!!! Кукуня! — хрипло засмеялась Людмила. Водитель двинулся нерешительно и медленно.

— Кукуня, господи, да я там десятиклассницей, в парке…

Славка засмеялся, схватил ее за коленку и чуть было не сказал: «И мы с Вадькой тоже…»

— Курила я там в парке! — гаркнула Людмила. — Остановите! Остановите, мы выйдем тут!

Слава пьяно и глупо смеялся, бросил таксисту сколько-то денег, держа в одной руке шампанское, другой обнял Людмилу.

В деревянном домике шашлычной «Зозуля» теплился слабый свет, на стоянке стоял всего один автомобиль. Вокруг висела тихая, невозможная для центра глухая ночь. Черные деревья смыкались голыми ветвями над узкой автомобильной дорогой, резким изгибом уходящей в темноту. С одной стороны была почти отвесная, поросшая редким кустарником песчаная стена, с другой, аж до самой набережной, тянулись вниз на несколько сот метров густые непролазные чащи, над которыми светящимися бусами горели вдалеке левобережные массивы. Именно туда они и направились, хихикая, ломая ветки и размахивая бутылкой «Моэт э Шандон». И когда глаза привыкли к темноте, быстро обнаружилась какая-то замусоренная поляна с чем-то вроде лавки. Славино лицо и руки были как бледные, чуть фосфоресцирующие кляксы, а у Людмилы глаза блестели по-кошачьи. Он первый полез целоваться и потом, будто не отрываясь от нее, все в одной, мягкой, идеально рассчитанной комбинации движений произвел и остальное тоже, отчего Людмила громко охнула, голосом матки и, взмахнув руками, перевернула бутылку. Шампанское заливало их одежду и волосы.

Потом, расхристанные, мокрые, липкие, обнимающиеся, с полупустой бутылкой они выкатились из зарослей на проезжую часть, пугая редкие машины, смогли-таки остановить частника и поехали осуществлять задуманную ранее часть плана по осмотру панорамы ночного Киева. Там договорились, что поедут сейчас к Славке домой, слушать музыку. Но уже в третьем такси за этот вечер Людмилу привел в чувство звонок мужа, и, хрипло «экая», она сказала, что скоро будет дома.

— Это будет несправедливо по отношению к нам самим, — туманно объяснила она, и они поехали обратно на Республиканский, всю дорогу долго, с какой-то сонной хмельной небрежностью целуясь, норовя пролить остатки шампанского.

Потом Славка поехал в клуб «Патипа», куда примчался Вадик с парой совсем юных девочек, студенток Авиационного университета. — Это была сплошная анархия и какофония, — шептал Славка, а Вадик сдержанно похихикивал, кивая, будто даже немного ревновал. Так как он выпил намного меньше, то был в состоянии смаковать и рассматривать со всех сторон зудящее предвкушение завтрашнего рабочего дня у них всех.

Стоит заметить, что никакой разрушительной силы в анархии и какофонии Людмила не обнаружила. Юра, увидев ее состояние, немного удивился, но не растерялся. Помог ей раздеться, снял вымазанные в земле трусы, оттряхивая от песка и прошлогодних листьев, отвел в уборную, где Людмилу стошнило, потом посадил в ванну, следил, чтобы вода не была слишком теплой, но и не ледяной. Она хрипло смеялась, по щекам текла тушь. Потом немного собралась, завернулась в халат, прошла на кухню, выпила воды с крупинками какого-то лекарства и, погладив мужа по щеке, отправилась спать.