Я выпил еще сто граммов, чувствуя, как алкогольное тепло поднимается откуда-то из моего солнечного сплетения по чакрам вверх к горлу и дальше, к макушке. Опять продрал озноб; я накатил еще сто граммов.
Мы сели за столик, и я понял, что мне совершенно очевидно стало лучше — даже как-то весело.
— Послушай, — пьяным голосом проговорил я, — а мне тут нравится… Элиста, калмыки какие-то… вполне приятные и гостеприимные. Вот как надо жить! Кажется, меня начинает увлекать буддизм.
— Не зарекайся, — сказала моя девушка.
— Ну… Я просто хочу сказать, что это было правильно, что мы сюда приехали.
— Подожди еще… Ты вот пьешь, а у меня нет такого выхода!
— У меня есть рогипнол, — улыбаясь, ответил я ей, доставая из кармана пачку таблеток.
— Давай.
Она съела две штуки; к нам подсел молодцеватый калмык.
— Вы впервые в Элисте? — радушно спросил он. — Откуда вы? Вы — буддисты?
— А вы — буддист?
— Я — генетический буддист.
— А мы из Москвы.
— Чудесно! Чудесно! — почему то развеселился калмык. — Выпьем шампанского?
— Выпьем! — чуть ли не крикнул я. — Вы знаете, мне, кажется, очень нравится Элиста! И калмыки…
— Народ у нас прекрасный, — подтвердил калмык, отошел и вернулся с бутылкой шампанского. — Давайте выпьем, знаете за что? Как зовут вашу… прекрасную спутницу?
— Каролина, — зачем-то ответил я.
— Мы выпьем за буддизм! Во всех других религиях были войны… ну, во имя религии… кроме буддизма! За буддизм ни разу не проливалась кровь!
— Это правда, — сказал я, смотря на Каролину.
Она хмыкнула: мол, все ясно мне с вашим буддизмом, что это, дескать, за религия, за которую никто не умер и никто никого не убил, но взяла предложенный ей бокал с шампанским и даже отпила.
Через десять минут я почувствовал себя совсем пьяным и собирался выпивать дальше.
— Послушай, — шепнула Каролина, — мне дико плохо, пойдем отсюда, прошу тебя…
Бар, между тем, наполнялся всевозможными людьми, которые, в отличие от нас, честно прослушали семинар и теперь собирались слегка расслабиться.
— А что мы будем делать? — разочарованно спросил я. — Опять сидеть в палатке?.. Скучно! Чего тогда приехали!
— Тебе же сказали, что тут бывает по вечерам, — дрожа и бледнея, сказала Каролина. — Я пойду в палатку, попробую заснуть, выпью еще рогипнола, а ты, наверное, сможешь и там выпить… свой алкоголь, — почти презрительно закончила она.
— А если нет? — резонно ответил я.
— Тогда вернешься. Пошли, пошли, я, кажется, теряю сознание…
— Ну пошли, пошли, — злобно проговорил я, вставая.
На дорожке, ведущей к лагерю, Каролина упала. Я склонился над ней, ее глаза закатились куда-то вверх, она еле дышала.
— Что с тобой? — испугался я, озираясь.
У меня опять начались ознобы; выступили противные слезы, и я четыре раза чихнул.
К нам подошли три калмыка.
— Что с ней?.. — спросил один из них, подозрительно смотря на меня.
— Мы очень плохо себя чувствуем… — пробормотал я, стараясь не глядеть им в лица. — Думаю, она сейчас должна прийти в себя…
Калмыки подняли Каролину и повели вперед, поддерживая за руки; она шла, несмотря на почти отключенное состояние. Я шел за ними, шатаясь.
Так мы добрались до палатки, куда положили Каролину; тут она подняла голову и громко спросила:
— А у нас больше ничего нет, кроме рогипнола?
— Откуда!.. — озабоченно сказал я.
— Кажется, я смогу достать то, что вам нужно… ребята, — как-то агрессивно произнес один из калмыков.
Мне вдруг все это надоело, захотелось еще выпить. Я бросил их. Выйдя из палатки, направился к большому костру, у которого, кажется, сидели наши друзья, а повар Миша большой палкой помешивал варево в котелке.
Я смело сел с ними и сразу же спросил:
— А у вас выпить есть?
Мне протянули стакан водки. Кто-то, фальшивя, играл на гитаре и пел странную песню с такими словами: «Если б я мог выбирать себя, я хотел бы быть Гребенщиков».
Я попросил гитару, и мне ее дали. Я зверски ударил по струнам, скорчил какую-то мерзкую рожу, и меня пронзило безумное отчаяние, вместе с какой-то странной ностальгией, подогреваемой сомнительной водочной радостью. Я начал петь по-английски рок-песни, выкрикивая слова в ночную калмыцкую тишину. Собралась целая компания. Все меня слушали очень внимательно, пока некий человек не сказал мне, что меня ждет Каролина. Я извинился и пошел в палатку.
Она напряженно лежала, и, увидев меня, слегка встрепенулась.
— Эти калмыки, — задыхаясь, сказала она, — чуть меня не изнасиловали… Они мне предлагали все что угодно, если я им дам…
— А что у них было?.. — тут же спросил я, задрожав от возможности невозможного.
— У них… было…
— Где они?! — быстро спросил я.
Я дико возмутился, выбежал из палатки и нагнал темную фигуру, напомнившую мне одного из тех троих.
— Послушай, тут стояли такие трое… Они чуть мою жену не изнасиловали!
— Пойдем их поищем, — тут же ответил он, и я убедился, что он — один из них, но пошел следом за ним.
Мы удалились от костра, и тут он повернулся и ни с того ни с сего врезал мне по морде с такой силой, что я упал, изумленный и не понимающий.
— А что мне еще было делать! — начал он мне почему-то объяснять свой поступок. — Ты подходишь ко мне, обвиняешь меня…
— Я тебя не обвинял! — воскликнул я, держась рукой за скулу и вставая.
— Вы вообще непонятно, что здесь делаете… В таком состоянии…
— В каком состоянии?! — обескураженно крикнул я.
— Ты знаешь, в каком, — с раздражением и злобой ответил он, смотря на свой кулак, потом быстро отошел, чтобы не поддаться страстному желанию врезать мне еще и вообще чуть ли не убить меня.
Он был крепкий и сильный, я был пьяный, мне было очень плохо; ознобы словно вытрясали из меня душу, ноги дрожали в едином безумном спазме.
Я вернулся к костру.
— Еще споешь? — мрачно спросил повар Миша.
— Хочу еще выпить… — грустно ответил я. — Меня побил калмык.
— Что?!!
К нам подошел человек, увешанный четками.
— Все это из-за твоего ума, — сказал он мне, пусто улыбаясь.
— Какого еще ума?! — возмущенно рявкнул я. — Царствие Божие не от мира сего!..
— Это все твой ум, — повторил он, не убирая гадкой буддистской улыбочки с лица. — Мир не есть сей или тот, просто это все — твой ум. А он сейчас помрачен.
Я ушел от них и почему-то заплакал, смешивая простые, бесконечно идущие и так слезы с подлинными обиженными рыданиями. В конце концов я добрел до палатки, лег рядом с болезненно ворочающейся Каролиной и отключился.
Наутро, когда я приоткрыл глаза навстречу солнечному восходу, я чуть не проклял все сущее, потому что опять оказался в этом мире, на этой планете, в этой Калмыкии, в этом теле. Я буквально умирал от похмелья.
Я еле-еле встал, дошел до лагерного умывальника и посмотрелся в осколок зеркала, прибитый гвоздем к дереву. На меня взглянула моя бледная, избитая, небритая рожа.
— Тем не менее надо опохмелиться, — сказал я сам себе, опять словно раздираемый на части ознобами, которые, возможно, были от вчерашней водки.
Мне навстречу шел один из моих старых знакомых, который, оказывается, тоже был здесь и готовился пройти пхову, чтобы научиться умиранию.
— Пошли выпьем, — сказал я ему, нащупывая кошелек в заднем кармане штанов.
Он изумленно посмотрел на меня, потом на солнце, недоумевая, но молча пошел со мной, видимо, сочтя, что со мной не о чем говорить.
Я шел вперед, ступая словно по кинжалам или по горящему костру.
— Ты… осторожнее здесь, — сказал он мне наконец.
Я махнул рукой с печальным отчаяньем.
Мы добрались до ларька с водкой, я тут же купил бутылку.
К нам подсели два калмыка.
— Кто тебя так? — спросил один из них, вопросительно указывая на бутылку.
Я встал с железного ограждения, на котором сидел, и протянул бутылку ему.
