За что, в конце концов, его арестовали? Катергам вот уже два дня как стал во главе министерства. Должно быть, это он начинает вырывать с корнем гигантскую крапиву.
Вырывать крапиву! Но как же Катергам к этому приступит? Вырывать крапиву! Может быть, Катергам намеревается выслать принцессу за пределы Англии? Тогда, конечно, молодому Редвуду придется пережить много неприятностей. Пожалуй, даже… Но все-таки, за что же арестовали его отца? Зачем держат отца в неизвестности относительно судьбы сына? Надо думать, тут что-нибудь иное… какие-нибудь более решительные меры!
Может быть, они хотят арестовать всех гигантов сразу и рассадить их по тюрьмам?
Старика Коссара тоже, должно быть, схватили…
Как ни крепился Редвуд, но в глубине его сознания, на той черной занавеси, которая скрывала теперь от него весь окружающий мир, ярко выделялись написанные огненными буквами два слова. Редвуд настойчиво не хотел обращать внимания на эти слова, но они сами лезли в глаза, сами навязывались сознанию.
— Поголовное истребление! — прочитал, наконец, эти слова старый Редвуд.
Нет! Это невозможно! Положительно невозможно! Неужели Катергам на это решился? Да и, кроме того, уже поздно! Сколько лет прошло! Гигантизм укоренился, даже стал подавать блестящие надежды. Мало ли на что могут пригодиться гиганты!
Редвуд вскочил и, расхаживая большими шагами по комнате, бормотал про себя:
— Нет, нет, это невозможно! Род человеческий еще не совсем взбесился! Невозможно! Немыслимо! Бессмысленно! Какая польза убивать людей-гигантов, когда гигантизм укоренился в низшей природе? Можно ли будет с этой природой справиться без содействия людей-гигантов? Нет, эту мысль надо бросить, — проговорил Редвуд вслух, — положительно надо бросить! Поголовного избиения гигантов быть не может!
Проговорив эту тираду, старый Редвуд вдруг остановился. Что это такое?
На этот раз ошибиться было нельзя: стекла в окнах, несомненно, дрожали от каких-то глухих, отдаленных ударов. Редвуд бросился к окну и выглянул на улицу, причем тотчас же убедился, что слух его не обманывает: в противоположном доме, очевидно, тоже все что-то слышали. Из окна спальни верхнего этажа смотрела какая-то женщина, а из окна гостиной, этажом ниже, какой-то мужчина с видимым беспокойством высунулся и оглядывался по сторонам. Видно было также, что и полисмен, стоявший на улице, тоже что-то слышал.
«Залпы, — подумал Редвуд, отходя от окна, — ружейные залпы!..»
В эту минуту ему принесли чай, — очень крепкий, какой он любил. Должно быть, посоветовались с его экономкой. Выпив чаю, Редвуд не мог уже усидеть на месте, а стал ходить по комнате. Ум его сделался теперь способнее к последовательному размышлению.
Комната, в которой он находился двадцать четыре года кряду, служила ему кабинетом. Меблирована она была еще к его свадьбе, и с тех пор обстановка почти не изменилась. В углу, боком к окну, стоял огромный и весьма сложный письменный стол, со множеством шкапчиков, ящиков и перегородок, перед столом — вертящийся стул и такая же вращающаяся этажерка для книг, сзади стула, по стене, шли полки с рядами картонок, обозначенных буквами алфавита, а у бронзового камина стояла мягкая кушетка. Турецкий ковер ярких, цветов, шитые шелком портьеры да электрические лампы, поставленные вместо старинных керосиновых, составляли единственную новейшую прибавку к первоначальной обстановке кабинета.
Причастность хозяина к «Пище богов» оставила, однако, много следов в этой комнате. На одной из ее стен, на высоте человеческого роста, в несколько рядов были развешены фотографические снимки молодого Редвуда, сыновей Коссара и других гигантов, в разных возрастах и в различной обстановке. Даже наивное лицо молодого Каддльса нашло себе место в этой коллекции. В углу, на особой подставке, стоял сноп гигантской луговой травы из Чизинг-Айбрайта, а перед ним, на полке, лежали три пустые головки гигантского мака, величиною с большую шляпу. Наконец, над камином висел в виде украшения громадный череп гигантской свиньи из Окгема.
Походив по комнате, Редвуд остановился перед фотографическими снимками, в особенности перед портретами своего сына.
Они напоминали ему бесчисленное множество полузабытых личностей и приключений; нерешительного Бенсингтона, его кузину Джен, Коссара за ночной работой на экспериментальной ферме, а затем гигантскую детскую, первые фразы молодых гигантов, первые проявления их привязанности. Все это он видел точно сквозь бинокль, но с ясными и резкими очертаниями, словно наблюдал за этим издали в солнечный летний день.
И затем вдруг с неизбежностью проскочила мысль о том, что вот теперь, за тем черным занавесом, который отделяет его от внешнего мира, за этим проклятым молчанием, сын его, молодые Коссары и другие первенцы великого открытия, знаменующего собой начало эры гигантов, сражаются, может быть, за свою жизнь! В настоящую минуту, пожалуй, сын его лежит уже избитый, раненый, мертвый!..
Редвуд отскочил от фотографии с жестом ужаса и прошелся по комнате.
— Этого быть не может! — воскликнул он. — Этого не может быть! Это не может кончиться таким образом!..
Ужасный крик, уже слишком часто срывавшийся с уст человеческих, который еще бесчисленное множество раз вновь с них сорвется, прежде чем люди наконец поймут, что надо делать.
— Этого не может быть!
— Что такое?
Редвуд остановился как вкопанный.
Теперь уже не только стекла дрожали, но весь дом точно пошатнулся на фундаменте. Редвуду показалось, что какой-то удар разразился над самой крышей. Затем послышался звон разбитых стекол, падающих на улицу, и наконец наступила тишина, нарушаемая только звуком пробегавшего мимо окон человека.
Этот звук привел в себя Редвуда. Он бросился к окну, которое оказалось разбитым вдребезги. Сердце старика забилось. Он чувствовал, что наступает кризис, нечто окончательное, разрешающее. А тут опять явилось сознание своего бессилия — проклятый занавес как будто еще плотней сомкнулся перед его глазами.
Из окна он мог видеть только, что уличный фонарь перед домом не зажжен и что на небе, к юго-востоку, виднеется легкое колеблющееся красноватое зарево. Какого-нибудь особенного движения, звуков, криков тоже не было, так что ничто извне не могло объяснить старику таинственного значения только что произошедшей катастрофы.
Зарево колебалось, то усиливаясь, то почти исчезая. Когда оно исчезало, то Редвуд начинал сомневаться в его существовании, а когда усиливалось, то он старался разгадать его значение. Целую ночь он провел в этом занятии. По временам ему казалось, что он видит даже языки пламени, а иногда он убеждался, что это даже не зарево, а просто обыкновенное отражение уличных огней большого города. Окончательно исчезло оно, только потонув в утренней заре.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
