Читаем без скачивания Война. 1941—1945 - Илья Эренбург

Ограничив понятие национальной культуры рамками языка или условным определением «расы», Гитлер способствовал национальному одичанию Германии. Изгнание из университетов ученых, оказавших огромное влияние на развитие немецкой науки во главе со знаменитым физиком Эйнштейном, резко сказалось на понижении культурного уровня страны. Почему Германия должна была расстаться со многими из ее передовых умов? Да потому, что, согласно «расовой теории», они оказались не чистокровными германцами.

Наука была заменена лженаукой. Новые профессора, люди по большей части невежественные, придумывали «чисто арийскую физику» или «строго германскую математику». Фашистский профессор Эрвик Гек заявил: «Математика — это проявление северного арийского духа, его воля к господству над миром».

Гитлеровцы удалили из немецких музеев произведения новой французской живописи и тем самым надели шоры на глаза молодых художников Германии. Современная архитектура в гитлеровской Германии отменена как «вредный американизм». Гитлеровские архитекторы рабски копируют старое немецкое зодчество, причем фашистам не приходит в голову, что, имитируя готический собор, трудно построить хороший вокзал. Немецкая литература не знала большого классического романа, ее как бы поглощала поэзия: Гете, Шиллер, Гейне, Рильке. Немецкие писатели двадцатого века учились на иноязычном романе: на «Лавке древностей» Диккенса, на «Отверженных» Гюго, на «Отце Горио» Бальзака, на «Войне и мире» Толстого. Какие учителя оставлены писателями современной Германии? Графоман Геббельс…

Советский патриотизм — естественное продолжение русского патриотизма. Русским всегда было чуждо пренебрежение к другим народам. Петра не унизило то, что он учился корабельному делу в Голландии. От этого он не перестал быть Великим. В восемнадцатом веке Франция шла впереди других народов, и книги Вольтера, попадая в русские захолустья, рождали первых вольнодумцев. Молодые русские патриоты, сражавшиеся против Наполеона, нашли в Париже еще теплую золу французской революции. Они увлеклись идеей свободы; так подготовлялось восстание против царского самодержавия 14 декабря 1825 года.

Гений Пушкина, столь органически русский, столь связанный всеми корнями с русской историей, с русской природой, с русской речью, был в то же время всечеловеческим гением. Пушкин страстно любил чужеземных поэтов: Шекспира, Шенье, Байрона, Мицкевича; Герцен и Белинский воспитывались на Гегеле. Живопись Италии была откровением не только для большого русского художника Иванова, но и для его друга, великого Гоголя.

Мечников учился у Пастера, как у Мечникова учились многие ученые Запада.

Опыт рабочего движения Франции, Германии, Англии помог русской искре стать пламенем.

Русский народ учился у других народов Европы, и он учил своих учителей. Русский роман преобразил всю мировую литературу: вне Толстого и Достоевского нельзя себе представить творческий путь любого французского или немецкого писателя. Русская музыка обошла самые глухие углы мира. Имена Менделеева, Лобачевского, Павлова известны каждому студенту Кембриджа или Сорбонны. Не было события в новейшей истории, настолько видоизменившего путь и лицо человечества, как русская революция.

В самые тяжелые времена русский народ не отчаивался в судьбе своей родины, горячо любил ее, отважно ее защищал — без злобы к другим народам, без дешевого зазнайства, без мнимо-горделивых, а по существу рабских выкриков: «Мы превыше всего».

Наша советская родина досталась нам нелегко: ее мы оплатили кровью лучших, ожесточенным трудом целого поколения. Сколько нужно было распахать целины, застроить пустырей, преодолеть косности и суеверия! Мы не закрывали глаза на трудности. Мы знали и знаем, что многие деревья приносят плоды пятьдесят лет спустя после того, как они посажены.

Мы не ждали чудес, но верили в человеческую волю. И страна менялась у нас на глазах. Как дети радуются обновке, мы радовались всему — и помидорам под Архангельском, и постановке «Гамлета» в колхозном театре. Мы видели, как растут наши города. Но пуще всего мы радовались росту человека. Легко воспитать десять тысяч избранных за счет других, противопоставить просвещенной знати многомиллионное невежество. Мы хотели другого: света для всех. Мы были пионерами, а путь прогресса не шоссе с верстовыми столбами — его приходится прокладывать среди девственного леса. Перед нами был свет, и, порой сбиваясь с пути, мы неизменно выходили на верную дорогу.

Советский патриотизм освещен большой внутренней радостью, наш народ справедливо гордится своей исторической миссией. Советский патриотизм в то же время прост, органичен, как привязанность птицы к воздуху, рыбы к воде: мы любим ту стихию, вне которой нам не жить.

Каждый русский писатель самозабвенно любит русский язык. Но разве эта любовь мешала и мешает писателям понять красоту, силу других языков? Мы знаем, какую роль сыграл Кавказ в русской поэзии — от Пушкина и Лермонтова до Маяковского. Фашист ненавидит человека, у которого волосы другого цвета, который говорит на другом языке. Нас радует многообразие мира. Мы гордимся многообразием нашей родины.

В дни сурового испытания народы нашей родины показали, что такое подлинное родство. Весть о первом убитом ребенке Белоруссии пробудила сибирские села. Русские и украинцы, армяне и грузины, евреи и узбеки — все народы нашей страны сражаются, чтобы освободить плененные советские города. Сыновья Украины показывают чудеса храбрости в далекой Карелии, и забайкальские дивизии бьются за родную Украину.

Старший брат в советской семье, русский народ достиг уважения других народов не самоутверждением, но самоотверженностью: он шел впереди, он идет впереди других по той дороге, где человека встречают не только цветы, но и пули. Вот почему таким почетом окружены русский народ и русский язык. Мы говорили в мирное время: это язык Пушкина и язык Ленина. Мы скажем теперь: это язык боя.

Когда мы говорим: «Россия», мы этим не выделяем того или иного народа. Слово «Россия» теперь не название государства, а нечто глубоко внутреннее, связывающее нас с нашей историей, вторую отечественную войну с первой, молодого красноармейца с Суворовым, колыбели детей с могилами предков.

Поэт советской эпохи Маяковский писал: «Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли — Москва». Любовь к Парижу не заставила его отступиться от родной Москвы, но любовь к Москве помогла поэту полюбить и оценить Париж. Наш патриотизм помогает нам любить другие, далекие народы, понимать чужую культуру.

Для нас наши боевые товарищи — это не только армии, это и народы, достойные почета, дружбы. Мы ценим древности Англии и юношеский размах Америки. Мы знаем, что века государственной культуры помогли англичанам отстоять свой остров от фашизма и на самолет Гесса ответить тысячей самолетов над Кельном. Для нас Париж — это не Лаваль, потому что мы помним про Вальми, мы не забыли и Гюго. Мы восхищались и восхищаемся доблестной историей французского народа, и мы не отвернемся от него теперь, когда он попал в беду. Читая про то, как Гитлер сносит с земли чешские города и убивает чешскую интеллигенцию, мы испытываем беспредельный гнев: мы знаем, что такое Прага, этот очаг славянской культуры. Наш патриотизм раздувает в нас любовь к человечеству и к человеку.

Для фашистов нет ни дружбы народов, ни боевого союза. Гитлеровцы презирают своих «союзников». Они швыряют им ордена, как кидают собаке кость, и за это вассальные народы должны проливать свою кровь. Румынский фашист готов перегрызть горло венгерскому. Муссолини, получив пинок от Гитлера, спешит дать затрещину Павеличу. Рядовой фашист ненавидит иноплеменного фашиста. Это — пауки в банке, которые хотят пожрать друг друга. Звериной злобе фашизма, его притеснению народов и людей, его унылой казарменной сущности мы противопоставляем свободный мир, сложный и разнообразный, где все языки смогут прославлять жизнь, творчество, труд, любовь.

Мы не переносим нашей ненависти к фашизму на расы, на народы, на языки. Я знаю, что девять десятых немецкой молодежи отравлены ядом фашизма, который поражает организм, как сифилис. Но никакие злодеяния Гитлера не заставят меня забыть о скромном домике в Веймаре, где жил и работал Гете. Я люблю итальянский народ, и, беседуя с пленными итальянскими солдатами, я всякий раз радуюсь: фашизм в Италии не сумел проникнуть в сердце народа, он остался накожной болезнью, отвратительной экземой. И мне обидно, что жалкий комедиант Муссолини говорит на том языке, на котором говорили Петрарка и Гарибальди.

Мы знаем, что строй народа не случайность. Не случайно новая глава истории человечества открылась на осенней петроградской ночи. Гитлер родился в Тироле, этот проходимец пришел в Германию как иностранец. Но не случайно ему удалось превратить Германию в кочевую разбойную страну и сделать из миллионов немцев солдат кровожадной мародерской армии. Читая рассказы Мопассана, мы видим, как вели себя пруссаки во Франции семьдесят лет тому назад. Я видел солдат императорской Германии в той же Франции в 1915 году. Мы можем смело сказать, что у гитлеровцев были отцы и деды. Германия, кичливо кричавшая: «Я превыше всего», оказалась в обозе истории. По пути прогресса народы идут не гурьбой, а караваном. Честь и слава тому народу, который первым вышел в путь!