свой народ. Мысль о том, что без мертвых у него не получится ничего, начала преследовать его еще с того, первого, сражения у Кеирнхелла и с каждым разом лишь вгрызалась глубже. Он находил все больше новых подтверждений для своей теории, которые очень удачно продолжали идти прямо в руки.
Постепенно, правитель и сам это понимал, мертвые вытесняли остальное. Живые, о которых переживал Глейгрим, с каждым днем становились для него более далекими, менее понятными и продолжали отдаляться. Неизвестно, как далеко зашел бы Раял, когда он, увлекшийся собственным творением, созданиями, подчиняющимися его воле беспрекословно, пытался добиться права вести охрану с собой в Санфелл, если бы не вмешался Верд. Бывший враг, после того как вся родня осталась далеко, неустанно напоминал Раялу о настоящем мире. Он был настолько живым, что его жизнью можно было заряжать и других. И не имелось никакой надежды избавиться от его общества.
Вновь присоединившийся сосед также считал, что тащить мертвых в Санфелл не стоит, однако при сире Тордже высказывался совершенно иначе. Рыцарь сделал вид, что сдался, и широким благородным жестом разрешил Глейгриму взять с собой не более пяти десятков. Вассалы и союзники радовались, когда им сообщили о такой уступке: какой же Проклятый король без пробужденных ото сна слуг? Но правитель понимал, что это дозволение не для него самого. Тордж хотел привести к королю и, главное, к регенту доказательства дара Глейгрима. Он хотел сделать из друзей сына Джура представление, хотел демонстрировать их как экзотических зверушек из Новых Земель. При этом ограничение могло спасти жизни горожан и не позволить Глейгриму захватить королевские земли. Что такое пять десятков? Даже если мертвецы успеют увеличить войско Проклятого короля, то для этого потребуется слишком много времени. Рыцари сметут его подданных в считаные минуты…
Понимание этого сердило Раяла. Настолько, что он, совершенно не желая, поделился мыслями с Вердом и получил от него поддержку, несмотря на то что бывший враг испытывал страх перед мертвецами.
– Подумаешь, посмотреть хотят! Не стоит принимать это так близко, людям интересно. Их всегда привлекает спектакль и необычное, какие-нибудь уроды… Это я не про тебя. Ты бы и сам пошел поглазеть на что-нибудь этакое. Я ходил смотреть на дикарей, когда отцу привезли двух в качестве дара… Ах, да, ты бы не пошел. А любой другой человек пошел бы! Тем более Тордж должен отчитаться регенту, – ответил в тот день на жалобу Раяла Верд, они вновь отдыхали у Костра Изгнанников. – Может, он боится, что иначе его сочтут больным и не поверят в то, что он рассказывает. Тебе бы понравилось чувствовать себя болваном перед регентом, который над тобой смеется? Вот и ему неохота.
– Я не чувствую себя в безопасности вдали от моего войска. На меня будут смотреть как на зверька, на мою свиту будут смотреть как на чудовищ, и мне это не нравится. Я должен явиться к регенту и королю потому, что они хотят меня видеть, но без моих слуг мне кажется, что я предстану пред ними обнаженным и безоружным.
– Твой дар плохо на тебя влияет, Раял, да и выглядишь ты неважно… Ты уверен, что причина только в опасении остаться без охраны?
Лорд Глейгрим перевел взгляд на костер. Он думал, а Верд ждал молча, но не переставая чертить каким-то прутком на земле не имеющие смысла символы, пока мысли Проклятого короля соберутся в голове в единый клубок. С каждой минутой терпение Флейма заканчивалось, и пламя Костра Избранных взмывало вверх, дрова трещали, а двое вассалов даже обернулись и поинтересовались, все ли в порядке, когда костер приобрел шарообразную форму и словно набух перед тем, как разлететься ошметками пламени в стороны. Впрочем, доводить до такого не стоило. Прежде чем Раял успел заговорить, Верд вновь подал голос:
– В самом деле? Я спас тебя от дяди, отправил к тебе брата, а ты не можешь довериться мне? Мертвые, мертвые, мертвые! Заладил же. Они не помогали тебе и не оправдывали доверия, как я. Да как тебя после этого и другом-то можно называть?!
Сын Дарона и без того говорил громко, а теперь, разобидевшись, повысил тон и привлек еще больше внимания к своей персоне, а значит, и к Раялу. Лишние глаза и уши были не нужны, и потому, когда вассалы и пара-тройка рыцарей совершенно случайно стали придвигаться ближе и заниматься делами исключительно рядом с Костром Изгнанников, мертвецы, повинуясь безмолвному приказу хозяина, создали стену из собственных тел, одним только видом отпугивая любознательных.
– Они зовут меня. Все они, – почти прошептал Раял, когда зеваки удалились. Он говорил тихо, и Верду пришлось наклониться ближе. – Я слышу их, слышу их голоса… Мертвых, которые лежат в земле, там, где мы идем. Я могу почувствовать боль, которую они пережили в момент смерти, и они хотят рассказать мне о ней, о жизни и о том, что успели увидеть и услышать. Они приходят ко мне во сне, если рядом есть хоть кто-то из них. Я сочувствую им. Когда мои слуги рядом, я уверен, что со мной ничего не случится, но когда я остаюсь один…
– Но ты…
– Дай мне договорить. С тех пор как я научился призывать их и не терять от этого сознание, с тех пор как они перестали вновь умирать, когда я засыпаю или отвлекаюсь, я не оставался без войска. Я собирал его, пока шел, моя сила росла, она и теперь растет, я изучал ритуалы и историю моего рода, но теперь я остался один. Мертвецы искупили свои грехи, они обрели другую жизнь, новую, куда лучше предыдущей, и они безгрешны. Они не находятся во власти у золота, им не указывает их семья, ими не владеют страхи. Они лучше живых, ведь именно живые и умертвили их. Живые, голод, болезни и дикие звери.
– Но ты живой, как и я, как Олира и твой брат. Как все твои вассалы. Ты слишком увлекся своим детищем, Раял, и сам сводишь себя с ума. Может быть, ты думаешь, что без дара ты более ничего не можешь, но это не так. Ты успешно оборонялся от войск моего рода и до того, как тебе начали помогать мертвецы. И ты успешно правил владениями, народ уважал тебя и любил. Он и теперь остался тебе предан.
– Ты говоришь про тот самый народ, который соизволил сбегать с моих земель в твои? – Глейгрим тихо вздохнул, Верд не понимал его и, возможно, даже не пытался понять.
– Ты сам говорил мне, что это нормально.
