головы, а вместе с ними — голову лошади. Монтесума приказал выставить их в большом храме напоказ и объявить народу, что подобная судьба ожидает каждого, кто посмеет вторгнуться в Анауак.
Тем временем в делах империи царили разброд и смятение. Каждый день собирались советы знати, верховных жрецов и вождей соседних дружественных племен. Одни говорили одно, другие — другое, а в конечном счете оставались лишь неуверенность и преступная нерешительность. А все потому, что сам император выказывал свою преступную слабость. Он дарами пытался подкупить испанцев, чтобы они отказались от похода на его столицу. Но чем больше он дарил конкистадорам золота и драгоценностей, тем сильнее они стремились овладеть Теночтитланом.Если бы Монтесума прислушался в те дни к голосу Уанитля. Он снова и снова убеждал отца отбросить все его страхи и, пока еще не поздно, объявить теулям открытую войну. Довольно послов и подарков! Надо собрать все бесчисленное войско ацтеков и раздавить врага в горных проходах!
Но — увы! — на все его уговоры Монтесума неизменно отвечал:
— Ни к чему все это, сын. Можно ли бороться против этих людей, если сами боги за них. Если боги захотят, они вступятся за нас, а если нет — горе нам! О себе я не думаю, но что будет с моим народом? Что будет с женщинами и детьми, что будет с больными и стариками? Горе нам, горе!
После этого он закрывал лицо и принимался стонать и плакать, как малый ребенок. Уанитль покидал его, не находя слов от ярости при виде подобной глупости великого императора.
Но что он мог сделать? Свергнуть отца?
Глава 25
Я беременна
Это лето в долине оказалось просто ужасным. Дожди не прекращались практически два месяца. Нет, лето в тропическом поясе Северной Америки — это всегда сезон дождей, но это лето мне запомнилось особенно! Дожди шли по полдня, а оставшиеся полдня я просто умирала от удушливой жары. И пусть умом я понимала, что, навряд ли, температура выше тридцати пяти градусов, при почти стопроцентной влажности это было просто нестерпимо! Я чувствовала себя разбитой. С утра я лишь усилием воли поднимала себя с постели, чтобы отправиться к больным. Коаксок несколько дней понаблюдав за моими мучениями, как-то спросила меня за обедом:
— Китлали, скажи, а давно у тебя были лунные дни.
Я в это время без всякого аппетита ковырялась в своей тарелке, размазывая по ней тонким слоем кашу из хикамы и фасоли. Задумавшись над ее словами, я несколько минут сидела в ступоре, а потом ответила:
— Давно!
— Может, поэтому тебе так плохо? Можно я осмотрю тебя после обеда?
Но ждать до конца трапезы, я не могла
— Давай сейчас.
— Хорошо! — ответила подруга, вставая из-за стола. — Пошли в процедурную.
— Пошли.
Прототипом для своей больницы я брала хорошо знакомые с детства российские медучреждения. И названия для отдельных кабинетов брала из русского языка, просто не зная, как назвать их на ацтекском. Поэтому из уст Коаксок или женщин, что исполняли роль санитарок, часто можно было услышать непривычные ацтекскому уху названия.
В процедурной она, первым делом, вымыла руки в рукомойнике.
Этим ноу-хау был оборудован каждый кабинет и каждая палата в больнице. Обычный деревенский рукомойник, в виде тумбочки с ведром. Но именно это нехитрое гигиеническое устройство помогало спастись от многих инфекций, характерных для жаркого климата. Санитарки пристально следили, чтобы вода всегда была чистой. Я даже заставляла пользоваться только кипяченной. А ведро не переполненным. Кроме того, санитарки ежедневно вымывали всю больницу зольным щелоком. Другой альтернативы хлорки, я придумать не смогла.
Осмотрев меня, Коаксок подтвердила свои наблюдения.
— Поздравляю тебя, Китлали. Ты скоро станешь мамой — обрадовала она меня. — Но тебе нужно лучше питаться. Ты неважно выглядишь.
— Я знаю, Коаксок. Мне просто ужасно душно и ничего не лезет.
— Может тебе стоит ненадолго уехать из Теночтитлана туда, где не так жарко?
— Хорошо бы, да у Уанитля сейчас очень много дел. — вздохнула я. — Как я его оставлю?
— Ты должна думать теперь не только о себе.
— Я подумаю, Коаксок. — ответила ей, лишь бы завершить разговор. Бросать мужа сейчас, мне казалось не правильным.
Наверное, Коаксок это поняла, так как покачала головой. Но, к счастью, не стала никак комментировать мой ответ. За что я была ей очень благодарна.
Вечером я встречала мужа праздничным ужином. Поздний ужин, благодаря вечерней прохладе, был единственной трапезой, которую я могла себе позволить съесть.
— О! Я не съем столько! — ответил муж, увидев количество блюд на столе.
— У нас сегодня праздничный ужин. — просто ответила я, понимая, что вновь прокололась в разнице менталитетов.
— А по какому случаю праздник? — спросил меня Уанитль.
— Давай ты сначала поешь, а потом я тебе скажу. — улыбнулась я.
— Ну, уж, нет, драгоценная моя жена! Мне теперь от любопытства кусок в горло не полезет!
Уанитль, что до этого хотел сесть за стол, оказался рядом со мной.
— Ну!
— Ладно, уж! — согласилась я, собираясь с духом. А потом выпалила на одном дыхание. — Мы скоро станем родителями! Я беременна!
Уанитль пару мгновений стоял истуканом. Лишь улыбка расцветала на его лице, а потом, подхватив меня на руки и прижав к себе, он переспросил, пристально глядя мне в лицо:
— Это правда?
Захотелось обидеться. Что я тут в игрушки играю, что ли? Зачем мне ему врать? Но глядя в лучащиеся таким счастьем глаза мужа, мне расхотелось ругаться.
— Правда! — ответила я, проведя ладонью по его щеке.
Он же потянулся щекой за моей лаской.
— А нам теперь можно? — спросил он, глядя на меня таким голодным взглядом, что вопрос «Что можно?» отпал сам собой.
— Наверное, да. — ответила я и меня в тот же момент бегом унесли в нашу спальню.
— А как же ужин? — попыталась вернуть мужа за стол.
— К Тлалоку ужин! — буквально прорычал супруг. — Сейчас главное жену отблагодарить!
«Ну, ну, можно еще поспорить! Благодарить или получать благодарность?» — подумала я. Но эта мысль не вызвала недовольства, в накладе я явно не останусь!
— И как супруг собрался меня благодарить? — спросила, когда меня бережно отпускали на постель.
Мой муж не спешил отвечать, неторопливо разматывая набедренную повязку. Этот паразит очень хорошо знал, какое впечатление
