Мы сыто прожили ту зиму, потому что свой урожай успели собрать еще до войны, а потом прибавили и отобранное у Палланта. На пирах царило настоящее изобилие. Когда в Афинах наступал праздник, на него являлись и элевсинцы – поглазеть и потрогать; кто-то обзавелся друзьями, кто-то сыграл свадьбу. Вместе со мной в царство пришли безопасность и процветание, и все в Элевсине решили, что мне покровительствует богиня; пользуясь советами отца, я начал приводить дела в порядок. А иногда и сам находил нужное решение, потому что лучше знал своих людей, но тогда не рассказывал ему об этом.
Я проводил много времени у отца в Афинах и всегда был рядом, когда он вершил суд. Долгие разбирательства заставили меня посочувствовать ему: афиняне любили повздорить. Хотя с незапамятных времен цитадель никому не сдавалась, в прежние дни на равнине одни племена сменялись другими: береговой народ – эллинами, и наоборот, словом, в Аттике обитала такая же смесь, как и в Элевсине; жили тесно, но все-таки порознь. Над каждым племенем властвовал собственный вождь; у всех были не только свои обычаи – что вполне естественно, – но и свои законы, так что соседи никак не могли сойтись на справедливом для обеих сторон решении. Нетрудно понять, что и кровные распри случались не реже свадеб, и ни один пир не обходился без того, чтобы кого-нибудь не убили, если враги настигали наконец нужного им мужа. Когда племена оказывались на грани раздора, люди приходили к отцу со всей историей, затянувшейся лет на двадцать, чтобы он рассудил их. Нечего удивляться, думал я, тому, что лицо отца покрыто морщинами, а руки трясутся.
Мне все казалось, что такие труды до времени состарили его. Мудрый и мужественный, отец мой правил долгие годы, однако – не знаю почему – мне казалось, что опасности обступают его со всех сторон и, если с ним что-нибудь случится, вина падет на меня.
Однажды вечером, когда отец оставил судебный зал смертельно усталым, я сказал:
– Отец, все эти люди явились сюда по собственной воле, они считают тебя верховным царем. Неужели нельзя убедить их считать себя в первую очередь афинянами, а уж потом флианами, ахарнийцами и так далее? По-моему, с войной можно было бы покончить в два раза быстрее, если бы не эти раздоры.
Он отвечал:
– Эти люди любят свои обычаи и, если я отменю заведенный порядок, решат, что предпочтение отдано их соперникам, и сами станут на сторону моих врагов. Аттика – не Элевсин.
– Я знаю это, господин, – заметил я, погружаясь в мысли.
Я поднялся в покои отца, чтобы выпить подогретого вина у очага. Белый пес-кабанятник ткнулся мне в руку; он всегда выпрашивал оставшуюся гущу.
Затем я проговорил:
– А не думал ли ты, господин, о том, чтобы объединить всех людей высокого рода? Все они нуждаются в одном и том же: чтобы никто не покушался на их земли, чтобы был порядок и вовремя поступала десятина. Посоветовавшись, они могут принять несколько законов, выгодных каждому. Ремесленники тоже… Они хотят получить хорошую цену за свою работу и чтобы никто не мог отобрать у них вещь за бесценок; земледельцам нужны законы о меже и отбившемся от стада скоте и о том, как пользоваться высокогорными пастбищами. И если каждое из сословий получит для себя собственные законы, то новая связь поможет им объединиться и разорвать племенные оковы. Тогда, если вождь повздорит с вождем или ремесленник с ремесленником, все они придут в Афины. И со временем здесь будет единый закон.
Он покачал головой:
– Нет-нет, так вместо одной причины раздоров появятся две, – и вздохнул устало. – Ты хорошо придумал, сын мой, но все это слишком уж против обычая.
– Но сейчас, господин, – проговорил я, – со всеми этими южными землями, присоединенными к царству, все вокруг кипит. Сейчас они легче это примут, чем спустя десять лет. В середине лета состоится праздник богини, которую почитают все – пусть и под разными именами. Можно устроить игры в честь победы – пусть будет новый обычай, – и они станут собираться вместе. Так ты приготовишь их к изменениям.
– Нет! Давай хоть немного отдохнем от крови, – ответил он резко, и я укорил себя: незачем было беспокоить его, когда он устал. И все же в голове моей пойманной пичугой билась мысль: «Не используется удачный момент, упускается великая возможность; настанет день, и мне придется заплатить за это». Но я ничего не сказал отцу: ведь он был добр ко мне, жаловал моих людей и оказывал мне почести.
В его доме была девица, он взял ее на войне, – темноволосая, румяная, с яркими голубыми глазами. На Соунии она принадлежала одному из сыновей Палланта. Я заметил ее еще среди пленниц и намеревался попросить при разделе добычи. Я просто не подумал о том, что отцу нужна женщина. Но он тоже увидел ее и забрал себе. После исчезновения Медеи царское ложе опустело; однако, узнав о его выборе, по молодости и глупости я удивился, и даже весьма, словно бы ожидая, что он предпочтет женщину лет пятидесяти. Конечно же, я постарался о ней забыть; у меня оставалась добытая на Истме Филона, добрая девушка, стоившая десяти таких, что заглядываются на сторону. Помню, однажды на террасе эта голубоглазая выскочила из боковой двери и врезалась прямо в меня, потом попросила прощения и так прижалась ко мне, что я ощутил ее плоть. Подобное бесстыдство наполнило меня гневом, и я отбросил девицу в сторону (она бы упала, если бы не угодила в стену), а потом повлек к парапету и перегнул лицом вниз.
– Смотри получше, изголодавшаяся шлюха, – сказал я. – Отправишься этим путем, если решишь обманывать отца или сделаешь ему что-нибудь злое.
Она убралась, поджав хвост, и после этого сделалась поскромнее. Ну а я не стал беспокоить отца.
Так я провел зиму: то в Афинах, то в Элевсине, то в разъездах по Аттике, наводя порядок после войны; наконец с гор побежали талые ручьи. На влажных берегах запахло прячущимися фиалками. На зелень вышли пастись молодые олени; отправившись на охоту, я уговорил и отца выехать на свежий воздух, поскольку он редко выходил из дому. Мы направились к подножию Ликабетта и, миновав сосняк, приближались к скалам, когда конь отца споткнулся и сбросил его на камни. Дурень-охотник поставил тут сеть и отъехал в сторону. Увидев, что он бежит с извинениями – словно бы разбил кухонный горшок, а не подверг опасности жизнь царя, – я оставил отца, отделавшегося ушибами, выбил мужлану три или четыре зуба прямо в глотку – на память – и велел радоваться тому, что легко отделался.
Однажды отец сказал мне:
– Скоро корабли вновь будут спущены на волны, и женщины смогут отправиться в путь. Что, если послать за твоей матерью? Она будет рада встрече с тобой, да и мне хотелось бы еще раз увидеть ее лицо.
