Читаем без скачивания Эра беззакония - Вячеслав Энсон

У нас с женой одна радость была – сынуля наш, Илья. Ты знаешь, все с детьми мучаются, особо в подростковом возрасте. Трудно дети растут. У тебя дочери – пятнадцать?

– Будет в январе, – уточнил Калмычков.

– Вот, мало кто в этом возрасте с ними общий язык находит. А наш, как по спецзаказу. Маленький был – ангелок. Школу закончил – никаких проблем не знали. В университет поступил, каждый вечер дома, по дискотекам не шляется. Нарадоваться не могли… Парень видный, девки вьются… Так вот, пока я как говно в проруби, болтался в этом ГУВДе, жена стала замечать, что мальчик наш меняется. Поздно приходит, друзей новых завел. Денег много просить начал… Она мне это по ходу жизни рассказывает, а я своими делами занят, не обращаю внимания…

– И у меня так же… – вставил Калмычков.

– Короче, когда я случайно увидел его руки, было поздно. Посадили парня на иглу! Почти бесплатно героином снабжали… Я, как ни бился, доказать ничего не смог. Все концы обрублены!.. А он за год сгорел, никакие доктора не помогли. Похоронили на Востряковском. А ты говоришь – безвыходная ситуация… Ты дочь – уже похоронил?

– Простите, Серафим Петрович! Раскис. А дальше, что было?

– Дальше? Перестройка превратилась в развал. Меня съесть не смогли, за прошлые заслуги, да при действовавших еще покровителях. Но и работать не дали. Тогда я в Питер попросился. Подальше с глаз. Уважили…

В кабинет ввалились Егоров с пакетами и двое оперов с коробками. Генерал стряхнул воспоминания и бодро спросил у Калмычкова:

– На сколько персон накрываешь?

– Человек на десять-двенадцать, – ответил тот.

– Как же вы тут?.. У тебя больше шести человек стоя не поместятся… – Калмычков в ответ почесал в затылке, а генерал продолжил. – Слушай мою команду! В восемнадцать ноль-ноль перетащить эти баулы в мой кабинет. Нарезать, разложить по тарелкам. У секретарши получите. И – милости прошу! Не опаздывать…

Так и сделали. До вечера отписывали отчеты, кому положено, Калмычков заверял. Сдавали средства связи. А к восемнадцати пошли гурьбой в кабинет начальника Управления. Длинный стол для совещаний мог вместить и двадцать человек, так что расселись вольготно. Много не пили, больше галдели. На огонек заглянул Перельман, но, опасаясь за последствия такого вопиющего нарушения субординации, поскорее смылся.

Калмычков в мелких заботах вынырнул со дна засосавшей его воронки отчаяния. Общался с мужиками, даже спели вместе про оперов и «Нашу службу…». Генерал повесил тужурку на спинку кресла, распевал, обнявшись, вместе со всеми. Вокруг генерала собралась кучка оперов и принялась задалбывать старика вопросами.

Особенно Егоров. Он выглядел пьянее других и ворошил самые нескромные темы. Про прошлое, будущее и настоящее. Генерал отшучивался, но один ответ развернул минут на десять.

Егоров спросил:

– Товарищ генерал! Ходили слухи, что с вас братья Вайнеры Шарапова писали. Правда, это?

– Хватил ты, Егоров, – рассмеялся генерал. – Шарапову лет двадцать пять в сорок седьмом году. Сейчас бы ему под девяносто было. Я, слава богу, на тридцатник моложе. Когда Вайнеры свою «Эру милосердия» писали, я еще молодым бегал.

Кто-то спросил, о какой «Эре милосердия» речь. Егоров презрительно кинул:

– Во-о, молодежь! Ни хрена не знают – и знать не хотят. Кино смотрели «Место встречи изменить нельзя»?

Сразу раздались понимающие голоса:

– А, это? Конечно, смотрели…

Егоров продолжил:

– Это кино по замечательной книжке снято – «Эре милосердия» братьев Вайнеров. Ходили слухи, что наш генерал Арапов прототип тамошнего Шарапова.

– Не совсем так, – перебил его генерал. – Ходили слухи, что мой отец, Петр Сергеевич Арапов, работавший некоторое время в МУРе, мог оказаться прототипом Шарапова. Сам он это отрицал. Но характер преступлений, в раскрытии которых он участвовал, и обстаятельства его ухода с оперативной работы перекликаются с описаными в книге.

Он пришел из полковой разведки. Молодой, наивный капитан. Проявил себя в работе. Лично брал особо опасного бандита. Верил в справедливость закона. В эпоху массовых репрессий. Романтик. Такие в милиции не задерживаются.

Когда закон оказался по одну сторону, а справедливость по другую – со скандалом уволился. В те времена демонстрации не прощались. Мать рассказывала, как они по ночам не спали: прислушивались, остановится проезжающая машина у их дома или нет. Отец держал под подушкой наградной «вальтер», а мать со мной, грудным, и с братом-первоклассником, чуть что, запирал в ванной. От шальных пуль прятал. Сдаваться без боя не собирался.

Пронесло. Других забот у МГБ хватало. Но на работу года три устроиться не мог. В дворниках перебивался. Пока время не сменилось. Потом, в пятидесятых, стал известным адвокатом. Со связями и репутацией. Меня сильно отговаривал от работы в милиции, но я был дурной и упрямый. К тому же причина появилась, по которой я посчитал себя обязанным идти работать в МВД. Дурак был, а не жалею, что так жизнь прошла. Так что «Эра милосердия» – не про меня.

– Про вас, про вас, – не сдавался Егоров. – К вашей фамилии всего одну букву добавить…

– Рад бы, дорогой, – смеялся генерал. – Так ты же начнешь спрашивать: «И где она – обещанная эра милосердия? Что я тебе отвечу?.. А книжку люблю. И фильм неплохой. Как считаешь, Калмычков?

– Неплохой, товарищ генерал. Сейчас таких не снимают, – согласился Калмычков.

– Эра другая, Николай Иванович. Вот в чем беда. Знаешь, какой вопрос задал мне отец, когда я окончательно в милиционеры подался? Он спросил: «Сынок, на чем исполнение законов в нашей стране держится? Почему одни их нарушают, а другие – нет?» Я, конечно, целую политинформацию о справедливости советского общества прочел. Отцу! О справедливости… Он выслушал, похвалил. Но, мягко так, поправил: «Всю сознательную жизнь я наблюдал, как люди исполняют законы из страха перед неотвратимым наказанием. Страх нагнали настолько мощный, что даже ни в чем не виновный человек привык дрожать в ожидании наказания. Куда уж там – нарушить! В воры подавались совсем отчаянные. Кому судьба. Я имею в виду профессиональных преступников. Но страх постепенно уходит. Выросло новое поколение. Про Колыму теперь песенки поют. Подрастут дети у твоих сверстников. На чем будет основано их уважение к закону?»

Я ответил: «На совести. На справедливом отношении друг к другу». «А бессовестные люди?» – спросил он.

«Их просто не будет. В справедливом обществе невыгодно нарушать закон и нести за это наказание, когда можно прекрасно жить честно». Вот так я знал жизнь в свои двадцать лет… Отец усмехнулся: «Не удивляюсь наивности. Яблочко недалеко от яблоньки катится. Но в своей адвокатской практике замечаю противоположную тенденцию. Уходит страх, и на преступление отваживаются совсем мелкие и трусливые люди. Число их растет в геометрической прогрессии. Что ты будешь делать в милиции, если страх окончательно рассеется, а совесть вдруг не проснется?»

Я из разговора вывернулся. Но вопрос запомнил. Дослужился до генерала, но так и не нашел ответ.

– В корень зрил ваш папаша! – на фоне примолкших коллег сказал Егоров. – Так и случилось: страха нет, и совести нет. Клевое общество построили. Живи, как хочешь! Кому теперь нужны законы, если их не выполняют даже те, кто пишет?

– Что же делать? – спросил майор-следователь.

– Что, что… Каждый выбирает для себя. Я – пью, и вам советую! – Егоров поднял бокал. – За нашего начальника Управления! Пока еще есть в милиции генералы, которые задают себе подобные вопросы, служить можно. Вот когда кончатся… Ваше здоровье, товарищ генерал!

Все дружно загалдели, нестройно гаркнули: «Ура!..» Выпили, и еще раз спели про оперов. Через полчасика, когда веселье сменилось на полагающуюся по степени опьянения печаль, и темы «про баб» уступили место темам «про работу», генерал еще раз завернул разговор на «Эру милосердия». Он спросил:

– Николай Иванович, а помнишь главный конфликт этой книжки?

– Стрелять в убегающего бандита или не стрелять? – раньше Калмычкова сунулся с ответом Егоров.

– Это художественное усиление темы. Чтоб жалко было, – генерал окинул взглядом притихших оперов. – Главный вопрос: можно совать карманнику Кирпичу кошелек в карман, или правоохранитель должен быть честен и справедлив? Даже с преступником. Даже для блага людей.

– В этом эпизоде я всегда на стороне Жеглова, – ответил Калмычков.

– Я тоже, – грустно согласился генерал. Остальные закивали головами. – Сколько раз читал, сколько смотрел. Умом понимаю, что Шарапов прав, а душа соглашается с Жегловым. Гнилая у нас душа.

– Почему, товарищ генерал? – не понял Калмычков.

– Потому что любой ценой хочет оказаться правой. А цена – слишком дорогая. Тогда – кошелек в карман, а в наши времена – на любого лоха дело стряпаем из ничего. Пушку подкинем, наркоту. Половина дел уходит в суды сфабрикованными. И мы грешны. И прокуроры. И в судах, люди сидят. Что, не так?