– Почему ты поехал за мной?
Улыбнулся уголком рта и поправил мои волосы, убрав их за ухо.
– Хотел знать, куда ты собралась.
– Ты всегда следишь за своими женщинами?
– У меня нет женщин, Кошка. И если мне нужно за кем-то следить, то всегда найдется человек, готовый сделать это за меня.
– Тогда почему ради меня сделал исключение?
Он смотрел мне в глаза очень долго.
– Потому что хочу знать о тебе все.
– Зачем?
– Ты задаешь много вопросов. Мы не у тебя на сеансе.
– Я тоже хочу знать о тебе все.
Нахмурился, а потом усмехнулся.
– Если ты узнаешь обо мне все, то ты будешь мечтать об этом забыть, как о страшном сне.
– А разве тебя можно забыть?
Данте взял меня за подбородок и провел большим пальцем по моей скуле.
– Нет, пока я тебе не разрешу.
Наклонился и прижался губами к моим губам…
– Мистер Марини, вас спрашивает офицер Заславский, – я не слышала, как вошел его секретарь, и резко подняла голову, но Данте прижал меня к себе сильнее, не выпуская из объятий.
– Что ему нужно?
– У него ордер на ваш арест.
Глава 20
Данте оторвет ему голову. Возьмет обеими руками и повернет до хруста в шейных позвонках. Чико казалось, что он весь пропах липким, вонючим потом, и что от него за версту несет страхом, а Данте, как хищник, учует этот запах и все поймет.
Но он молодец, он соскочил с этого дерьма. Сам. И Эрика вытащил.
Бросил конверт с деньгами в камере хранения, как было указано в сообщении, и теперь можно вздохнуть спокойно. Ужасно хотелось нюхнуть кокса и забыться, но он завязал с этой дрянью.
Вернулся домой, тихо прошмыгнул к себе в комнату, заперся изнутри. Данте, скорее всего, уехал. Может, все обойдется, и брат ничего не узнает.
Последний раз, когда Данте разозлился, Чико чуть не наделал в штаны от страха. Это был один из самых страшных и диких приступов ярости, которые он наблюдал за последнее время. Данте страшен в гневе. Неуправляем.
Барыга слил Альдо, рассказал, что тот покупает кокс и перепродает его девочкам. Данте разнес полдома, пока добрался до Чико, он крушил все вокруг, взбесился, как дьявол. Звенели стекла, и трещали перегородки стен. Сгреб Чико за шиворот и прорычал в лицо:
– Еще раз, щенок, увижу тебя с наркотой – я лично вколю тебе героин в вену, а потом оставлю подыхать от ломки на псарне, в клетке, как бешеную тварь, которой стала твоя мать. А после того, как ты обоссышься под себя и будешь пускать пену изо рта, я лично пущу тебе пулю в лоб и буду смотреть, как твои мозги разукрасят кафель. Ты понял?
Альдо быстро кивал головой и чувствовал, как разрывается мочевой пузырь от позывов. Когда-то у него были с этим проблемы… после того, как «погостил» у своего дяди в Италии. Никогда он еще не видел Данте таким злым. На него. Видел с другими, но не по отношению к себе. Данте ни разу не ударил Чико и не поднял на него руку.
– Понял, я спрашиваю?
– Да!
– Еще раз, сука, увижу или узнаю…
Чико хорошо запомнил урок. Навечно. Больше всего в этой жизни он боялся Данте, но также безгранично любил его. Там, под слоем жестокости и дикости, скрывалось то, чего никто кроме Чико не видел.
Словно на нем маска изо льда, высокомерия и циничности, отражающая весь этот мир в целом, который и самому Чико казался враждебным. Вокруг волки, хищники, которые желают отодрать жирный кусок мяса и им плевать от кого. Нет никакой дружбы, преданности. Все это сказки. Данте всегда говорил никому не верить. Никому, кроме него. И они прятались под этими масками от всего мира. Иногда Чико ужасно хотелось сорвать с брата эту самую личину, заглянуть под нее, почувствовать, что там под ней. Но он понимал, что если это сделать, то он станет уязвимым. А Чико этого не хотел. Уязвимым людям легко причинить боль.
Он знал это по себе и не желал такого для брата. Потому что Данте заботился о Чико и любил его. Да, своеобразно, жестоко, но любил, и это он его вырастил, он нянчился с ним все детство, юность и мог перегрызть глотку каждому, кто не так посмотрел на Альдо. И перегрызал. Всегда закрывал собой и защищал. Чико чувствовал эту спину. Может быть, потом, наедине оторвет ему голову, но при посторонних закроет собой.
Кто-то прислал сообщение, и Чико открыл программу, на секунду замер, а потом покрылся смертельной бледностью.
«Запомни, сученыш, в нашей игре нет бывших игроков. Ты или продолжаешь играть, или эти красочные картинки распространятся по всей сети. Как думаешь, скоро ли ты сдохнешь после того, как твой брат и копы увидят вот это?»
И на весь экран сцена грязного совокупления в подвале. Сцена, где Чико трахает одну из убитых девчонок вместе с другими парнями одновременно. Его собственное лицо, с закатившимися от порочного кайфа глазами крупным планом, как и руки, которые впились в волосы девушки, пока он толкался членом в ее рот, а другой парень брал ее сзади. На спине у девушки дорожки кокаина и Эрик нюхает порошок прямо с нее, свернув двадцатидолларовую купюру в трубочку.
Данте никогда не поверит, что Чико не при делах и что не нюхал. Он всегда говорил, что те, кто рядом с тобой отражают тебя самого.
«Всегда следи за своим окружением, Чико. Ты можешь хоть сто раз быть крутым, с железными яйцами, но если рядом с тобой презренный лох, то и ты автоматически становишься лохом. Если рядом с тобой мразь, то и ты мразь. Если рядом с тобой сильные личности, то и ты сильная личность. Запомни это на всю жизнь и окружай себя правильными людьми».
Чико захлопнул крышку ноутбука и стиснул челюсти. Он тоже с яйцами. Он все расскажет Данте сам, и, если тот открутит ему башку – значит, так Чико и надо. Заслужил. Но трусом он больше не будет. Трусов можно держать на поводке, трусами легко управлять, а братом Данте Марини управлять никто не посмеет.
«Никогда не показывай людям свой страх, Чико. Никогда. Как только они поймут, что ты боишься – ты на крючке, потому что страх – это самое мощное оружие. Это валюта, Чико. Дороже золота. С его помощью можно управлять людьми гораздо проще, чем деньгами. Потому что за деньги не купишь жизнь, Чико. И семью не купишь. Есть вещи, которые не продаются, но их можно легко потерять. Боишься – убей того, кто внушает страх. Убей, иначе станешь рабом.
Бесстрашие – это свобода, а Марини никогда не были чьими-то марионетками. Лучше сдохнуть».
* * *
– Так в котором часу вы вернулись со встречи, мистер Марини?
– В семь часов вечера.
Алекс смотрел на Марини и думал о том, что ему давно не доводилось допрашивать настолько сложных типов. И сложность начиналась уже с того, что тот отказался сесть, стоял, подпирая стену плечом, засунув руки в карманы, чем уже создавал дискомфорт. Алекс сидел за своим столом и соответственно смотрел на Марини снизу-вверх. Проклятый сукин сын поставил его моментально в идиотское положение. Если встанет – значит стоит в его присутствии, что уже само по себе унижение, а сидя получалось, что Данте возвышается над ним и это уже создавало иллюзорное психологическое неравенство. Пришлось продолжать сидеть, стиснув зубы и стараясь не смотреть на собеседника, но все же улавливая его триумф. Он знает, что делает. В совершенстве владеет психологическим давлением на оппонента.
