Читаем без скачивания Селена, дочь Клеопатры - Франсуаза Шандернагор

До того как Октавиан завоюет всю дельту, они вместе достигнут Мемфиса, поднимутся по Нилу до Коптоса, затем по Красному морю свернут в сторону Береники[140]. Там они подождут до конца июля и, если новостей от Царицы не будет, сядут на торговый корабль, один из самых смелых, который с первым восточным ветром отправится в страну тигров. В Индию…

– Но если я уеду, как ты найдешь меня там, мама? – спросил Цезарион, ставший вдруг беспомощным, как маленький ребенок.

– Я найду тебя, мой дорогой. Я разыщу оруженосца или капитана. Если Октавиан откажется вести переговоры, я присоединюсь к тебе. Там, на краю моря. Мы встретимся в Индии, ведь она не такая уж большая! А в случае, если римляне буду вести переговоры со мной, я сразу же отправлю посланника в Беренику. Уезжай. Уезжай и не оглядывайся, любовь моя. Я присмотрю за тобой.

В то же время тревога и волнение усиливались. Все дети были собраны в одном из павильонов дворца Тысячи Колонн под «педагогическим патронатом» Антилла-веселого, Антилла-великодушного.

– Брам, брим, брум, – то и дело твердил Птолемей Филадельф, который учил слоги, состоящие из четырех букв.

– Есть альфа и бета, гамма и дельта, эи и зета, – напевала Иотапа, смотря в пустоту.

– «А-пол-лон ут-рен-ний»… – цитировал Александр.

А Селена, подыгрывая себе на лире, читала «Гекубу» Еврипида, которую Диотелес считал вершиной поэтического искусства. Здесь собрались и гомонили все дети, кроме Цезариона. Он исчез.

Селена не видела его в течение нескольких недель перед этим таинственным исчезновением, но знала, что он находился в другом крыле дворца: она встречала его няню и педагога; слышала обсуждения его официальных действий на стадионе; в коридорах чувствовала запах бальзама, которым намазывал его массажист. Она улавливала далекое эхо его голоса и в улыбке Царицы всегда видела отражение его лица. По воцарившейся во дворце печали Селена сразу же поняла, что он уехал. Но куда?

– Я думаю, что молодых ребят позвали на подкрепление в южную часть города, – сказала Сиприс. – Сейчас нужны все, кто в состоянии держать в руках оружие. Твой брат уже не ребенок, он делит трон с матерью и должен показать себя солдатам.

Диотелес, как всегда державший ухо востро, выдвинул другую версию:

– Он покинул город. Вероятно, чтобы передать Октавиану новые предложения.

– Он со мной не попрощался…

– Это потому, что он скоро вернется. Не плачь, тем более что твоя мать этого не любит!

Она подумала, что брат воспользовался подземельем. Мало кто в Царском квартале знал о его существовании, и она открыла его для себя именно благодаря Цезариону. Несколько недель назад, когда он, казалось, уже позабыл о ее существовании, юный фараон вдруг зашел в комнату к Селене и пригласил ее, как он сказал, «на прогулку». Они направились к заднему двору храма Божественного Цезаря, где темнокожий слуга помог молодому принцу поднять новую плиту. Похоже, это был резервуар, в который спускалась винтовая лестница. Далеко внизу в свете факела Селена увидела лес из колонн: три этажа соединенных между собой известковых стволов и изогнутые ветви, формирующие полукруглые своды арок. Под сводами раздваивался звук голосов и шагов, как сами своды раздваивались в длинном зеркале резервуара. Казалось, этому не было конца – столбам, звукам и даже воде, которая под светом факелов отбрасывала на каменные стены мерцающие отблески. Выходит, под городом находился еще один город? Полый город под полным городом, темный город под светлым городом? И маяком этого города был глубокий колодец…

Цезарион поклялся вывести ее через это подземелье, когда враг проникнет в город:

– Никого не слушай и никого не слушайся. Оденься как рабыня, возьми у дочери Таус короткое платье, измажься сажей и вместе с Сиприс беги из дворца!

– А ты? Ты пойдешь вместе со мной? Мне там будет страшно…

Но все-таки она ему пообещала. Чтобы успокоить. Пообещала «бежать» и подняться по резервуарам, каналам и реке до таинственной страны – к истоку Нила.

Теперь ее брат ушел…

Вскоре после этого она впервые услышала «Большой Удар» – он пересек крепостную стену и внезапно перекрыл шум города и стон волн. Звук, похожий на раскат грома, но более короткий: это солдаты Октавиана в западной части Некрополя ритмично стучали копьями о щиты.

Глава 35

Самое сложное – продеть кожаные ремни в кольца на плечах и крепко затянуть их сзади так, чтобы латы правильно сели, а затем завязать крепкие узлы. Это требовало силы и точности, и Селена однажды увидела, как ее мать пыталась с этим справиться, помогая императору надеть его любимые доспехи с львиной головой. Безусловно, это не входило в круг привычных занятий Клеопатры – она сама потешалась над своей неловкостью, и, чтобы закончить начатое, ей понадобилась помощь Эроса и оруженосца. Надо сказать, что это была совсем не женская работа и тем более не занятие для Царицы! Но Селена навсегда запомнила спокойствие отца, с которым он вертелся, как манекен в руках случайной костюмерши, и, чтобы подбодрить неловкую жену, одаривал ее ласковыми поцелуями, как хозяин новенького сладкого ребенка…

С началом «Большого Удара» Селена вспомнила множество событий. Или думала, что вспомнила. Хотя в ее памяти события, действия, слова той поры беспорядочно перемешались, и как только она открывала шкаф воспоминаний, вываливалось все сразу: прошлое ворохом падало на нее вместе с теми деталями и событиями, которые она хотела бы забыть. Ей следовало быть более осторожной и держать дверь закрытой… Но она очень любила проигрывать в памяти сцену с доспехами, хотя все актеры, кроме нее, уже давно были мертвы, и со временем она перестала понимать, что в этой сцене правда, а что выдумка.

В центре, словно главный бог храма, – ее отец. Важный и сияющий. Его золотая кираса была плохо закреплена, и Антилл тащил за концы развязанных шнурков, затягивая бронзовое тело, дергал и тянул, как только мог. Позади, наполовину скрывшись за высокой фигурой мужа, Царица пыталась застегнуть портупею, так чтобы ремешки с отверстиями правильно ниспадали между бедрами; однако у нее не получалось, она стала злиться и в конце концов воскликнула:

– Ради бога, Эрос, помоги же мне!

Став на колени, слуга обмотал льняными лентами икры своего хозяина, перед тем как зафиксировать краги. Серебряные краги, которые Александр с восхищением взвешивал на руке:

– Папочка, ты и вправду будешь это носить? – (Оба младших сына осмеливались называть Антония «папочкой», чего Селена из уважения к отцу и в подражание старшему брату Антиллу никогда не делала.) – Скажи, кто изображен на них?

– Диоскуры, сын мой. Кастор и Полидевк, священные близнецы, прилетевшие на помощь кавалерии в разгар сражения. Они появляются в виде прозрачных духов на светлых лошадях. Они всегда спасали римские войска.

– А если я близнец, то смогу стать хорошим всадником?

– Конечно.

И Александр, взяв портупею отца, начал изображать езду верхом, запрыгнув в воображаемое седло. Малыш Птолемей, по натуре более спокойный, зачарованно гладил красный хохолок на шлеме, лежавшем на табурете. А Иотапа, где же она? Селена не могла вспомнить. Может быть, она была где-то рядом, в тени, занималась вытаскиванием сапфира из оправы…

– Папочка, можно принести тебе меч? – спросил Птолемей.

– Оставь это Антиллу. Он слишком тяжел для тебя.

– Папочка, а можно зашнуровать тебе наручи?

Чем же в тот день, двадцать пятого или тридцатого июля, была занята Селена? Она не принимала участия в одевании героя и довольствовалась спектаклем. Словно поняла, что в этом театре ей отводилась роль зрителя: смотреть, чтобы вспомнить, смотреть, чтобы рассказать.

Родители давали ей последнее представление о любви, величии и счастье, и она пожирала их глазами.

Марк Антоний не был опереточным актером. В последние дни Александрии он провел несколько сражений и, вопреки всем ожиданиям, выиграл их. Уже несколько недель, не щадя сил, он сам управлял кавалерией. Греки, евреи, италиоты – все, кто стоял на крепостной стене, – с восхищением смотрели, как он с легкостью вынимал меч, мчась галопом верхом на лошади, и с не меньшей ловкостью снова вкладывал его в ножны. Он бросал копье с такой силой, что мало кто мог превзойти его. Он без колебаний взялся вести бой на ногах среди пехотинцев Канидия, одевшись в простую клетчатую юбку: Антоний надеялся на смерть, но в ярости всегда одерживал победу…

Таким образом, стремительно атакуя врага во главе кавалерии, ему удалось отбросить октавианские войска за черту окрестностей ипподрома, где римляне недавно заняли позиции; он преследовал их до самого их лагеря в Элевсине.

В тот вечер он вернулся во дворец таким счастливым, что даже не успел снять доспехи и вытереть пот. Правила хорошего тона не позволяли главнокомандующему показываться после боя, не сменив одежду: он мог бы напугать жену и детей… Однако он все же осмелился появиться в Царском квартале в рабочем облачении: измятый щит, поредевший хохолок, разорванный плащ, серое от пыли лицо, а руки, туника и нагрудник – красные от чужой крови. Грязнее, чем сын мясника, запыхавшийся больше, чем марафонец, и, еще горячий от боя, весь смрадный, Марк Антоний бросился в объятия Клеопатры: ведь он думал, что больше никогда ее не увидит! Она нежно его поцеловала.