Читаем без скачивания Все дороги ведут в Рим - Роман Буревой

Гюн положил ладонь на рукоять кинжала. Потом передумал, ухмыльнулся, похлопал старого приятеля по плечу, давая понять, что он пошутил. Направился к выходу. Вновь обернулся. Профиль Гэла на фоне окна напоминал профиль Постума, отчеканенный на монетах.

ГЛАВА XVIII

Игры лемуров против Рима

(продолжение)

«Слова Сенеки показались нам удачным выбором для сегодняшнего номера: „Ведь любят родину не за то, что она велика, а за то, что она родина“.

I

В лагере беженцев с утра выстраивались очереди за хлебом и горячим супом. Люди ругались, частенько дело доходило до драки. Вокруг лагеря не осталось даже кустарника – серая каменистая земля с клочками чудом уцелевшей травы. Люди бесцельно слонялись меж палатками, едва заметив префекта по делам беженцев, присланного Большим Советом из Аквилеи, кидались к нему с жалобами. Все почему-то забыли, что рядом Рим, где правит Бенит, и возлагали надежды только на Содружество. Префект, одетый в тогу, как и положено официальному лицу, слушал с важным выражением лица, охотно кивал в ответ на просьбы, доброжелательно улыбался и что-то записывал в тощий блокнотик. Трое здоровяков-охранников старались отстранить слишком нахальных беженцев от тела префекта.

Но в то утро посланец Аквилеи на рассвете уехал из лагеря. Напрасно беженцы ожидали час за часом возле кухни – раздачи горячей похлёбки не было. Торговцы рыбой и хлебом выменивали свой товар на припрятанное беженцами золотишко.

Тревога нарастала. Кто-то пустил слух, что кормить больше не будут.

Парень с обмотанным грязными бинтами лицом рассказывал собравшимся вокруг него людям:

– Они нас раздавили, буквально раздавили. Этот на него с мечом… а ему хоть бы хны… Ну горит один. А их как саранчи! И едут, едут…

Трое военных протиснулись сквозь толпу и несколько секунд слушали рассказчика. Потом один из них шагнул к парню и положил руку на плечо.

– Гай Курион, ты арестован за дезертирство.

Гай дёрнулся, пытаясь встать, но лапища патрульного придавила его к камню и не дала подняться. Женщина, что сидела подле рассказчика на корточках, неожиданно выпрямилась, расправила на груди и животе тунику.

– Уходи, – сказала хриплым низким голосом патрульному. – Оставь парня в покое.

Женщина была немолода, но плечи широки, и бицепсы на руках, как у древних атлетов. В её внешности было много мужского и много карикатурного.

«По всей видимости, бывшая гладиаторша», – подумал патрульный.

– Он дезертир, – повторил военный и оглянулся.

– Вы – личные фрументарии Макрина, – сказала женщина. Имя Макрина она произнесла с презрением, будто сплюнула. – А самого Макрина вы, ребята, тоже ловите за дезертирство?

В толпе загоготали.

– Нельзя узнать у вас, куда Макрин делся после того, как обфекалился?

Второй военный положил руку на кобуру. Толпа подалась вперёд. И тут женщина неожиданным молниеносным ударом заехала центуриону в нос. Раздался хруст, кровь залила подбородок, центурион пошатнулся, и тут же второй удар сомкнутыми пальцами, как копьём, – в шею. Центурион схватился за горло, захрипел и повалился к ногам Гая Куриона. Тут же человек пять навалились на двух других. «Парабеллумы» были отобраны, и толпа принялась рвать жертвы. Женщина ухватила Гая за плечо и вытолкнула парня из гущи свалки.

– Останови их. Останови… – шептал Гай, из-за мелькавших рук и ног не видя распростёртых на земле тел.

– Остановить толпу? – женщина передёрнула плечами. – Достаточно они верили Бениту. Может, хватит? Или нет? – В её голосе прорвалась такая злоба, что Гай невольно отшатнулся.

– Долой! Долой! – Крики перешли в визг.

Толпа устремилась куда-то, захватив в свой водоворот и Куриона, и его спасительницу. Куда, зачем? Все мгновенно сошли с ума.

Неожиданно в толпу врезался какой-то человек на гнедой лошади, вскинул руку и заорал:

– Нас обокрали! Бенит – предатель! Сенат – толпа предателей. – Юноша тряхнул длинными светлыми волосами. Щеки его пылали от волнения. Глаза блестели.

– Аполлон, сам бог Аполлон! – зашептались вокруг.

И люди почему-то сразу в это поверили.

– Аполлон! Аполлон! – разнеслось по всему лагерю.

Толпа разом прихлынула. Разгорячённый жеребец ронял с удил хлопья пены на головы слушателям. Острый запах пота возбуждал, смешиваясь с запахом крови. Гай Курион неожиданно обнаружил, что сжимает в руке нож, и лезвие ножа в крови. Неужели он ударил этим ножом фрументария?

– В Риме огромный склад забит жратвой и одеждой. Все для вас прислано Содружеством. А сенат не отдаёт! – Серторий надрывался от крика. – Идёмте со мной, и вы получите все! Это все – ваше!

– Пустите меня, пустите! – Молодая женщина, яростно работая локтями, протиснулась к Серторию. – Глянь! – Она протянула руки, до кости изъеденные язвами. – Так невозможно жить! Так скоты не живут, как мы живём!

– Я – римский гражданин! – крикнул срывающимся голосом какой-то тощий мужчина в грязной серой тоге, больше похожей на половую тряпку. – И вот… я… я…

– На Рим! – заорала женщина.

– На Рим!

Плюясь фиолетовым дымом, подкатил раздолбанный фургон. На его борту красовалась нарисованная полуобнажённая красотка в коротенькой белой тунике. «Лаки и краски» – было написано на борту. Из брюха фургона выскочили двое парней в чёрном и принялись раздавать желающим винтовки и патроны. Исполнители.

– Даже исполнители за нас! – кричали вокруг. И лезли обнимать существ в чёрном.

И те обнимали всех подряд и вкладывали в каждую протянутую руку винтовку. Началась давка. Страха не было. Было лишь возбуждение. Всем мерещилась победа. Только победа. Ах, если бы тогда в степи тот же призрак блуждал над головами легионеров!

– На Рим! – ревели тысячи глоток.

Толпа выкатилась на дорогу. Клубы пыли, поднятые в воздух, тут же накрыли идущих серой пеленой.

– На Рим! – ревело пылевое облако и катилось к столице.

Гай Курион шагал в последних рядах и все больше отставал – сказывалась незажившая рана. Свою спасительницу он потерял в толпе. Кто-то сунул ему в руки винтовку, и он шёл вместе со всеми. «Долой Бенита!» – орали рядом. И он кричал. Бенита он ненавидел. За Макрина, за Цезона Галла. Прежде любил. Не сильно, но любил. Он вырос с этим именем. А теперь любовь исчезла мгновенно и навсегда, уступив место ненависти.

Слышал он плохо – в ушах его постоянно что-то хрустело. Наверное, это все ещё хрустел человеческий хребет под гусеницами танка.

А у Аппиевых ворот беженцев уже встречали горожане. Они кидали беженцам цветы и вливались в толпу. По рукам передавали бутылки с дешёвым вином. Почти все бутылки, когда доходили до рук Гая, оказывались пустыми. Но несколько глотков досталось и ему. Он быстро захмелел. И не помнил, где и когда потерял винтовку.

II

Во главе отряда исполнителей Береника и Гюн ворвались в курию. Здание никто не охранял. Преторианцы-ветераны поразительным образом куда-то исчезли. Так же, как и вигилы. Кое-кто из сенаторов вскочил с места. Исполнители рассыпались меж рядами: хлопья чёрной сажи на фоне белой шерсти сенаторских тог. Широкие красные полосы на тогах и туниках вдруг утратили всякий смысл. Что-то показалось Беренике странным. Но что – она в первую минуту не поняла.

– Низложены! – выкрикнул Гюн. И грохнул кулаком по столу, на котором были разложены документы. И прежде чем Первый сенатор успел сказать хоть слово, наложил раскалённое клеймо ему на лоб.

Запахло палёным мясом. Кто-то испуганно ойкнул. А сенатор истошно заорал.

– Кто следующий? – воскликнул Гюн, поворачиваясь к источающей запах пота и страха бесформенной массе слепившихся в ужасе тел. Гидра. Настоящая гидра. Шестисотголовая. Бессмертная. Многоголовая власть. Прижечь каждую голову! Немедленно! Наложить тавро.

– Я – Геркулес! – взревел Гюн и вырвал могучей рукой из липкой копошащейся массы чьё-то жирное, податливое тело.

– Не надо, не надо, – бормотало существо с лицом белее снега. Тога соскользнула с его плеч. Сенатор запутался в ткани, споткнулся, упал на колени.

– Прочь голову! Прочь голову! – орал Гюн, вытравливая клеймо на лбу жертвы.

Потом отпихнул ногой разом обмякшее тело и потянулся за следующей жертвой…

– Шестьсот голов лернейской гидры, шестьсот голов гидры, – бормотал он, клеймя. В этот раз была женщина. От страха она обмочилась: на белой ткани расплылось жёлтое пятно.

От запаха горелого мяса и от боли некоторые из сенаторов блевали. Зато исполнители пришли в возбуждение. Вонь блевотины смешивалась с вонью горелого мяса. Жертвы всегда смердят. Богам на алтари тоже вываливают вонючие внутренности животных. И боги, вдыхая смрад бычачьих кишок, приправленный ароматом благовонных курений, приходят в восторг и даруют победу.