кстати, который не так давно брал у нас показания по поводу происшествия на дичке.
— Пройдёмте.
— Какого? — стараясь говорить тише, не меняю позы.
Сжимаю Василисину руку, которую она забросила на моё бедро, поворачиваясь. Надеюсь, она продолжит спать, а мы выйдем и выясним, что происходит.
Но одно дело мои мысли, и другое дело — реальность.
Васька просыпается и пугается.
Мама хватается за сердце.
А мент смачно выругивается, сдвигая фуражку на затылок.
— Подъем, Барсов. И на выход. Вы обвиняетесь…
Из длинной фразы вычленяю главное: Смирнов написал заявление, обвинив в нападении с применением холодного оружия.
И милицейский УАЗик, стоящий за забором, приехал за мной…
* * *
— За что?
Василиса, как разъяренная кошка, вцепилась в мою руку и не выпускает.
Мент терпеливо ждёт, за что я мысленно ему благодарен. Второй изымает в доме ножи и проводит что-то вроде обыска, перетряхивая вещи в моей комнате.
— Молодой человек совершил нападение на гражданина Смирнова, находясь в нетрезвом состоянии…
Мужик чеканит свою речь равнодушным голосом, как заученный текст. Эмоций ноль, а вот у Васьки они бьют через край.
— Я же вам объясняю, что была там… Да поймите, он меня защищал. Меня!
— А я повторяю вопрос: кто на вас нападал?
Одергиваю Василису, снова и снова не давая той ответить. С Петром шутки плохи, а она девчонка… И кто защитит её, пока меня не будет?
Отец уже пытается пробить по своим каналам, но из-за того, что мы находимся слишком далеко от его знакомых, дело обещает затянуться.
Он, безусловно, Василиску в обиду не даст, но где гарантия, что Смирнов-Савельев нас не обыграет?
Проходит, наверное, более часа, когда второй сотрудник милиции даёт отмашку уезжать. Меня, как преступника, загружают в воронок, и разворачиваются, не обращая никакого внимания на слёзы мамы и бабули, крики Василисы. Проехав по клумбам, с любовью высаженным ба, автомобиль выезжает на дорогу, а затем берет курс на город.
Сколько трясемся по неровным ухабам, не могу даже сообразить. Столько всего успело произойти, что я растерялся. Пытаюсь собраться и выработать линию поведения.
Можно, конечно, рассказать всю правду, но кто даст гарантию, что Пётр им не заплатил?…
*Исп. — Елена Дубровская и гр. «МГК» «Свечи»
Глава 36
Лето 1998 год. Андрей.
Чем обидела тебя, что я сделала, скажи
Я хотела другом быть тебе, пойми
Ты ушёл, захлопнув дверь, а в душе метёт метель.
Если что не так, то ты меня прости!
Одинокий голубь на карнизе за окном
Смотрит на меня, стучится в дом.
Может, также ты ко мне придёшь,
Ты всё поймёшь, ты всё поймёшь…
© Яна — «Одинокий голубь»
На месте меня грубыми пинками выталкивают из кузова и тащат по тёмному коридору. Не тратя силы на сопротивление (и понимая, что это сейчас бесполезно), прикидываю, как и кому можно донести информацию.
Интуиция молчит, да и в общем состоянии присутствует некоторая рассеянность. Всё-таки я ожидал разного, но не подобного развития событий.
Савельев и органы? Это нонсенс. Однако по мере ожидания следователя, который вышел, оставив меня под надзором молодого и борзого паренька, я начинаю понимать, что Пётр не мог иначе. Он приехал сюда гостем. Его территория и члены его группировки остались далеко.
И пусть кто-то прибыл с ним, их влияния недостаточно для того, чтобы прикрыть дело. Учитывая недавние убийства обезвреженной бандой… Н-да, где-то я просчитался… Или, если быть честным, потерял бдительность, полностью растворившись в нашей с Василисой ночи.
Сердце привычно ёкает при мысли о Цветочке. С единственной разницей: обычно я таю в ожидании встречи, а сейчас в груди болит.
Что если…
А вдруг…
Потираю рёбра, чтобы унять тянущее чувство, и тут же сгибаюсь пополам от точечного удара. Борзый ухмыляется, занося кулак для следующего выпада.
Ответить? Всегда «за», но не со скованными за спиной руками. Кольца наручников впиваются в запястья, когда напрягаюсь в попытке их разорвать. Но куда там против металла?
Остаётся мычать и уклоняться по-возможности, проглатывая боль. Сколько её ещё будет? Не знаю, но уже понемногу расстановку сил начинаю понимать. Творился бы сейчас этот беспредел, если бы Савельев не приложил лапу? Сомневаюсь.
И следователь так «вовремя» покинул кабинет.
Когда следак возвращается, цирк начинает набирать обороты. Мне зачитывается (именно зачитывается!) заявление о нападении с применением холодного оружия на гражданина Смирнова.
Жестом фокусника из картонной папки появляются ещё два листа. Показания свидетелей, описывающие моё внезапное появление во дворе дома Морозовых с последующим развязыванием драки.
А вот третье… Там практически приговор. Следователь смакует каждое слово, каждую букву… когда озвучивает текст завы матери Василисы о… похищении Василисы…
— Бред, — вырывается из меня. я собирался молчать, но сюр зашкаливает. — Девушка была со мной в момент задержания. Ваши сотрудники…
— Наши сотрудники уже дали показания, что документов у девушки не было. Личность не была установлена, а сейчас девушка пропала.
Пропала?
Подождите! Что за… развод?
Или Петя добрался до неё?
Где найти ответ на самый главный вопрос?
Больше не слушаю, что вещает продажная шкура, и какие кары призывает на мою голову. Единственная мысль сейчас горит гигантскими буквами: что с моей Васей? Что с ней?
Но узнать мне не позволяют.
После так называемой беседы и новой порции «пожеланий» от борзого, я оказываюсь в камере. Тесное помещение с прикрученной к стене деревянной лавкой, единственным источником освещения в которой является узкое окно под потолком.
За наполовину сломанной перегородкой отвратительно смердит отхожее место и капает вода из подтекающего крана. Монотонная капель сводит с ума, не давая сосредоточиться.
Когда по моим подсчетам наступает ужин, в металлической двери открывается окошко, трансформируясь в подобие подноса. На этом странном сооружении остается алюминиевая чашка и кусок хлеба.
— Ваш ужин, сэр, — произносит насмешливый голос, и отверстие закрывается.
Хлеб падает на пол, как и чашка, неприятно скрипя по бетонному полу.
Посудину я нехотя, но поднимаю: без воды долго не протянешь, а кран работает исключительно на капли. Чтобы набрать глоток воды приходится ждать.
Хлеб тоже поднимаю и кладу под лавку. Где-то там скреблись мыши, так пусть хоть они перекусят «щедрым» подношением.
Утро и новая порция хлеба. Ужин и снова знакомый кусок.
Его я съедаю сам, рассудив, что так можно откинуться раньше времени.
Снова утро. И снова. Мне кажется, что я схожу с ума и теряюсь в пространстве. Поэтому когда вместо оконца распахивается дверь, не шевелюсь,
