Читаем без скачивания Большевики - Михаил Алексеев

Из суммы реввоенсовета и из трофейного золота реввоенсовет армии отпустил на усмотрение штаба партизанов около десяти тысяч рублей золотом на помощь пострадавшим от белого террора партизанам. Кроме наград и денег, уполномоченный высшего командования армии привез приказ штабу сдать оружие, распустить крестьян по домам, а батальон Вохра направить с оружием отрядов в распоряжение штаба армии. Общую радость и бодрость омрачали воспоминания о бое. Как живая стояла в воображении каждого героическая смерть Арона.

— Наши товарищи никогда не умирают, — говорил Михеев всякому, кто заводил с ним разговор об Ароне. Но глаза его поминутно наполнялись слезами.

— Знаешь, Федор, — сказал он как-то другу, — а он, Арон, мне в санаторий конфекты приносил… такой товарищ был!

Решили утром устроить митинг, чествовать героев — партизанов и после митинга распустить отряд. Перед сном Борин сказал Федору и Михееву:

— А завтра в путь, друзья, мешкать нечего. Что-то там теперь в городе, даже трудно представить. Наверно организация разгромлена. Нужно скорее воскресить работу в губернии. Мне кажется, что я не дождусь завтрашнего дня.

На Большой площади перед Советом собрались толпы жителей местечка и ближайших сел. Все они были разодеты по праздничному. Уже близилось к полудню, и солнце ослепительно заливало ярким светом ветхую церковку в стороне, за железной решеткою, маленькие приземистые домики с подслеповатыми окнами, местами с закрытыми ставнями. Среди волнующихся тысяч голов виднелись степенные седовласые седобородые лица стариков и цветные платки женщин. Среди взрослых бегали ребятишки, белобрысые и голосистые. На голубом небе ни облачка.

На балконе дома Совета, откуда всегда говорились речи, стояли штабные товарищи и уцелевшие члены Совета.

Целый десяток красных флагов свисал с перил балкона вниз к толпе. Большой красный стяг развевался под крышей.

— Начинаем? — спросил член ревсовета у Борина.

Это был высокий стройный человек, восточного типа в солдатском костюме.

— Начнем, — согласился Борин. Осмотрел толпу и начал: «Товарищи и граждане, внимание». — Голос его потонул в уличном шуме, но ближние придвинулись к балкону, остальные за ними, и понемногу площадь затихла.

— Товарищи-крестьяне, — прокричал член реввоенсовета. — Митинг в честь побед красного оружия и освобождения местечка объявляю открытым.

Площадь молчала.

— Слово от имени партизанского отряда, освободившего местечко от белых, предоставляю начальнику его, т. е. военкому, товарищу Борину!

— Просим, просим, — раздались из толпы несколько десятков голосов, принадлежавших красноармейцам и партизанам отряда.

Борин подошел к перилам балкона. Кто-то крикнул «ура»! Этот крик подхватили сразу тысячи голосов и площадь вновь замолкла.

«Товарищи-крестьяне, — начал Борин, опираясь руками о перила балкона и наклоняясь над толпою. — Прежде всего мы должны вспомнить о тех, кто своей жизнью пожертвовал за ваше освобождение от царских генералов, кого мы еще вчера имели в своих рядах живыми. Товарищи, обнажим наши головы перед теми, кто отдал все что мог трудовому народу, даже свою жизнь».

Многие на площади, до тех пор стоявшие в шапках и картузах, сняли их и уже больше не одевали.

«Товарищи, — продолжал Борин. — Они не только отдали свои жизни делу вашего раскрепощения. Нет, они в тяжелых мучениях отдали их вам. И целые тысячи, десятки и сотни тысяч самых лучших из вас, из рабочего класса, гибли и гибнут в смертельном бою с нашими врагами. Товарищи, не забывайте о них. Никогда не забывайте, какие бы лишения вам ни приходилось переносить. Пусть всегда перед вашими глазами будут эти дорогие нам тени павших борцов. Товарищи, труден наш путь! Еще многие лягут на этой дороге — но мы победим, победа за нами.

Вот вы, трудовое крестьянство, пом…» — Борин внезапно оборвал свою речь. Все, кто был на балконе, хлынули к перилам. Над площадью оттуда-то сверху трещала дробь пулемета. Толпа на площади шарахнулась в разные стороны, давя и опрокидывая все на пути.

— Провокация! — закричал член реввоенсовета Борину.

— Стреляют с колокольни в церкви, — крикнул командир, перемахнул через балкон на площадь и с четырьмя красноармейцами побежал наискось через площадь к церковке. Там он скрылся за оградой.

Вдруг Борин заметил в толпе девочку лет семи, стоявшую неподалеку от балкона. Прямо на нее бежала часть толпы, обезумевшая от выстрелов. Борин быстро перепрыгнул через перила на площадь. Никто из окружавших его не успели ничего предпринять. Все на балконе замерли в ожидании. Вот Борин подбежал к ребенку… Он доверчиво протянул ему ручонки… Борин наклонился к нему и вдруг… общий крик ужаса вырвался из груди всех. Из толпы выбежала фигура, в военном, без фуражки, с револьвером в руке. Она на бегу выстрелила три раза в упор в Борина. Борин схватился за грудь и упал возле спасенного ребенка. Толпа схватила убийцу. А пулемет к тому времени перестал стрелять.

— Петенька, милый, родной! — то шептала, то кричала Феня, прижимая бледную голову Борина к груди. Его отнимали у нее.

— Перевязка, — говорил Федор.

— Нужна перевязка, — кричал и Михеев. Но Феня была близка к обмороку.

— Нет, нет, — отстраняла она их и снова прижимала голову Борину к своей груди.

Борин открыл глаза. Осмотрелся кругом. Отстранил слабой рукою фельдшера.

— Не нужно… я умру… кто он… — Борин опять закрыл глаза. Наконец, Феню отвели в сторону, а Борина быстро унесли в здание Совета. Осмотрели и перевязали рану.

— Десять — двенадцать минут жизни, — прошептал фельдшер Федору. Лицо Федора окаменело. У члена реввоенсовета на глазах слезы. Федор постоял немного, как бы в раздумьи, затем выбежал из комнаты, рыдая навзрыд. Остальные стояли у изголовья раненного. Вдруг Борин вздрогнул и замер. Через секунду раздался голос фельшера: «он мертв…»

Федор допрашивал убийцу.

— Что заставило тебя убить его? Ну, что?..

Убийца молчал, его большие глаза, окаймленные серой морщинистой кожей, смотрели безразлично.

— О, подлец, кого ты убил. Кого убил!!! — Федор рвал на себе волосы.

Вошел Михеев. Он с изумлением посмотрел на убийцу.

— Штоль? Офицер старой армии, санаторский больной, — закричал он. — Ты, ты убийца!

— Да, я, Штоль, убийца. Я рад, что хоть одного из вас мне удалось убить перед смертью, палачи родины! Ах, почему я раньше не убивал вас из-за угла десятками? Вы все достойны смерти… Но я не один…

— Выведите его, — почти крикнул Федор двум красноармейцам. — Я ему… и пришлите ко мне командира.

— Что Феня? — спросил Федор после минутного тягостного молчания.

— Она все еще в обмороке. Но пойдем, Федор. Там уже опять созывают митинг.

— Ты будешь говорить?

— Да.

Похороны Борина назначили на утро. Труп его одели в парадную военную форму и положили в большом зале Совета. За один день мимо гроба прошло несколько десятков тысяч человек. А ночью у гроба сидела Феня, стояли Федор и Михеев. Феня уже владела собой. И лишь с какой-то жадностью все время смотрела в лицо Борина. Несколько раз за день прибегал Амо. Он все хлопотал о похоронах. То приносил цветы, то поправлял одежду на Борине и по-детски плакал.

Утром Борина положили в гроб и вынесли на улицу. Гроб поставили на дрожки, накрыли красным сукном и обложили цветами. Цветы были простые, полевые: ромашки, колокольчики и васильки. Дрожки утонули в зеленой хвое и венках.

Борина повезли в последний путь.

За гробом рядом с Феней шел Михеев. Он был пасмурен больше обыкновенного и часто откашливался. Феня была одета в белый костюм сестры милосердия. Большой красный крест горел у нее на груди. Глава были сухо воспалены, а губы плотно сжаты. За ними шли рабочие и красноармейцы с черными и красными знаменами. На знаменах под солнцем горели позолотой надписи: «Спи спокойно, дорогой товарищ, мы дело твое довершим», «Ты убит, но ты живешь среди нас», «Смерть предателям, убийцам из-за угла». За рабочими шли партизаны отряда. А дальше двигалась большая толпа мужиков, баб, стариков и детей.

Было тепло, безветренно. Солнце где-то сияло позади. На деревьях чирикали воробьи и кричали галки.

Когда гроб поровнялся с мостом, из ворот, крайнего дома выбежала девочка. Это был спасенный Бориным ребенок. Она бегом несла к гробу зеленый венок. Ее крохотные ручки не успели еще сплести его до конца. Дрожки остановили; кучер поднял девочку, и она плача положила венок на гроб. Феня взяла ее на руки и беззвучно зарыдала. Михеев судорожно потирал горло рукою, откашливался и незаметным движением руки смахивал непрошенные слезы с ресниц.

У Совета еще ночью вырыли могилу. Она смотрела черной пастью навстречу солнцу. Гроб, покачиваясь на веревках, опустился в глубину могилы. Были сказаны речи; потом могилу засыпали землею и на могильный холм сложили венки и цветы.