— Скажите, Мэрф показал вам этот дом?
— Да, господин Родольф; прекрасное жилое помещение, прекрасная лавка; все богато, ухоженно. Кстати о богатстве...
Кто теперь разбогател, так это я; господин Мэрф предложил мне заработок, и какой! Четыре франка в день!
— Я хочу предложить вам кое-что получше, мой милый.
— Лучше... Не в обиду будь вам сказано, это трудно сделать. Подумайте, четыре франка в день!
— Говорят вам, мое предложение лучше; ибо вам принадлежит этот дом, мясная лавка и тысяча экю наличными вот в этом бумажнике.
Поножовщик глупо улыбнулся, сплющил свою бобровую шапку между судорожно сжатыми коленями и не понял того, что ему сказал Родольф, хотя все было изложено очень ясно.
— Я понимаю ваше удивление, — продолжал Родольф с доброй улыбкой, — но повторяю еще раз, что этот дом и эти деньги принадлежат вам, они ваши.
Поножовщик побагровел, провел своей мозолистой рукой по вспотевшему лбу и пробормотал изменившимся голосом:
— О, так, значит... так значит... это моя собственность.
— Да, ваша собственность, потому что я дарю все это вам. Понимаете? Вам...
Поножовщик заерзал на стуле, почесал затылок, откашлялся, опустил глаза и ничего не ответил. Он чувствовал, что мысли его разбегаются. Он прекрасно слышал то, что ему сказал Родольф, но как раз поэтому не мог поверить своим ушам. Между его беспросветным положением, его горькой нуждой и тем, что ему предлагал. Родольф, зияла такая глубокая пропасть, что ее не могла заполнить даже огромная услуга, оказанная им Родольфу.
Не торопя той минуты, когда его подопечный все. уразумеет, Родольф наслаждался тем, как был потрясен, ошеломлен Поножовщик привалившим ему счастьем.
Он видел с радостью, смешанной с глубокой печалью, что привычка к страданиям, к бедам столь велика у некоторых, людей, что их разум отказывается допустить возможность. иного, более светлого будущего, которое показалось бы очень многим не слишком завидной долей.
«Конечно, — думал он, — если, по примеру Прометея, человеку удается иной раз похитить искру божественного огня,., это бывает лишь тогда, когда он (да простится мне это богохульство) делает то, что надлежало бы делать иной раз самому провидению в назидание людям: доказывать добрым и злым, что существует вознаграждение для одних и кара для других».
Понаслаждавшись блаженной одурью Поножовщика, Родольф спросил:
— Так, значит, то, что я вам подарил, превзошло ваши ожидания?
— Монсеньор! — проговорил Поножовщик, внезапно вставая. — Вы предлагаете мне этот дом и — много денег... чтобы соблазнить меня – но я не могу...
— Не можете? Чего именно? — удивленно спросил Родольф.
Лицо Поножовщика оживилось, его стыд прошел; он сказал твердо:
— Я знаю, вы предлагаете мне столько денег не для того, чтобы склонить меня к воровству. Впрочем, я никогда в жизни не крал... Скорее всего для того, чтобы я кого-нибудь убил... но я по горло сыт кошмарами о сержанте! — докончил он мрачно.
— Несчастные люди! — с горечью воскликнул Родольф. — Неужели сострадание так редко встречалось им в жизни, что они видят в щедром даре лишь плату за преступление?
Обратившись затем к Поножовщику, он сказал ему мягким, ласковым тоном:
— Вы плохо думаете обо мне... вы ошибаетесь, я не потребую от вас ничего бесчестного. Я дарю вам лишь то, что вы заслужили.
— Заслужил? Я? я — вскричал Поножовщик, сомнения которого возобновились. — Но чем же?
— Сейчас все объясню: с детских лет вы не имели понятия ни о добре, ни о зле и были предоставлены своему необузданному нраву; вы провели пятнадцать лет на каторге с отъявленными негодяями, голодали, холодали. Затем вы вышли на свободу, но из-за клейма каторжника и недоверия честных людей вам пришлось по-прежнему жить среди подонков общества; несмотря на это, вы остались честным человеком и угрызения совести за содеянное преступление пережили наказание, наложенное на вас судом.
Этот благородный и ясный язык стал новым источником удивления для Поножовщика. Он смотрел на Родольфа с уважением, смешанным со страхом и благодарностью. И все же никак не мог поверить его словам.
— Как, господин Родольф, из-за того, что вы меня поколотили, из-за того, что я посчитал вас своим братом рабочим (ведь вы говорите на арго, как наш брат) и рассказал вам свою жизнь за стаканом вина, а после этого помешал утонуть... Вы... как же это так? Словом, я... получаю дом... деньги, становлюсь... как бы буржуа... Послушайте, господин Родольф, говорю вам еще раз: такого не бывает.
— Посчитав меня своим братом рабочим, вы рассказали мне свою жизнь попросту, без притворства, не скрывая того, что в ней было преступного и благородного. У меня создалось мнение о вас... хорошее мнение, и мне угодно вас вознаградить.
— Но, господин Родольф, это же невозможно. Нет... сколько есть на свете бедняков рабочих, которые честно прожили свою жизнь, и...
— Знаю, и я, быть может, сделал для некоторых из них больше, чем сделал для вас. Но если человек, честно живущий среди честных и уважающих его людей, заслуживает внимания и поддержки, то человек, остающийся честным среди самых что ни на есть отъявленных мерзавцев, заслуживает особого внимания, поддержки. Впрочем, это еще не все: вы спасли мне жизнь, вы спасли также жизнь Мэрфу, моему самому близкому другу. Итак, то, что я делаю для вас, подсказано мне и личной благодарностью, и желанием вытащить из грязи хорошего, сильного человека, который заблудился, но не погиб... И это еще не все.
— Что же я еще такого сделал, господин Родольф? Родольф дружески взял его за руку.
— Исполненный сострадания к несчастью человека, который незадолго до этого хотел вас убить, вы предложили ему, свою поддержку, вы даже приютили его в своем убогом жилище, в тупике Парижской божьей матери, номер девять.
— Вы знаете, где я живу, господин Родольф?
— Если вы забываете оказанные мне услуги, я их не забываю. Когда вы вышли от меня, за вами последовал мой человек; он видел, как вы вошли к себе вместе с Грамотеем.
— Но господин Мэрф говорил мне, что вы не знаете, где я живу.
— Мне хотелось подвергнуть вас последнему испытанию, узнать, обладаете ли вы бескорыстием, свойственным щедрым натурам. И в самом деле, после вашего благородного поступка вы вернулись на свою каждодневную тяжелую работу, ничего не попросив, ни на что не надеясь, не сказав ни единого горького слова в осуждение моей кажущейся неблагодарности, ведь я никак не отозвался на все, что вы сделали для меня; и когда вчера господин Мэрф предложил вам занятие, немного лучше оплачиваемое, чем ваша обычная работа, вы приняли его предложение с радостью, с признательностью.
— Послушайте, господин Родольф, если говорить о заработке, то четыре франка в день — это все же четыре франка. А что до услуги, которую я вам оказал, то скорее всего не вам, а мне придется вас благодарить?
