После торжественной части в актовом зале Московского университета студенты расходились по трактирам, пивным, чтобы там, так сказать, начерно пропустить по рюмочке-другой.
Имеющие знакомых Татьян спешили поздравить именинниц. Поэт С. М. Соловьев в стихотворении «Татьянин день» описывает прелесть этого праздничного зимнего дня. (Между прочим, он бывает часто солнечен и лишь слегка морозен, поэтому есть примета: «На Татьяну проглянет солнышко — к раннему прилету птиц».)
Татьянин день! знакомые, кузины —Объехать всех обязан я, хоть плачь.К цирюльнику сначала, в магазины,Несет меня плющихинский лихач.Повсюду — шум, повсюду — именины,Туда-сюда несутся сани вскачь,И в честь академической богиниСияет солнце, серебрится иней.…Татьянин день! О первый снег и розы,Гвоздик и ландышей душистый куст.О первые признанья, клятвы, слезыИ поцелуй оледеневших уст.
Затем, по традиции, обед в «Эрмитаже» — в одном из самых дорогих и роскошных московских ресторанов, который находился на углу Неглинной и Петровского бульвара. «К 6-ти часам вечера толпы студентов с песнями направляются к „Эрмитажу“, — рассказывает П. Иванов. — Замирает обычная жизнь улиц, и Москва обращается в царство студентов. Только одни синие фуражки видны повсюду. Быстрыми, волнующимися потоками студенты стремятся к „Эрмитажу“».
Но хотя и «Эрмитаж», а Татьянин день — праздник демократический, поэтому профессорская корпорация, бывшая с утра при орденах и мундирах, перед поездкой в ресторан переодевается. Язвительный Влас Дорошевич в фельетоне «В Татьянин день» вкладывает в уста какого-то важного судебного чина такой монолог: «Ах, Господи Боже мой! Ты мне уголовный фрак подаешь! Дай тот, который по гражданским делам… постарее. Ну, вот! Слава Тебе, Господи… До свиданья, цыпленочек! Обедать? Нет, обедать буду в Эрмитаже. Да разве же ты забыла? Татьянин день сегодня… традиция, знаешь… Нет, нет, нет! Духов не надо. Праздник демократический! Молодежь, понимаешь, горячая… Ну, и выпившая. Слово им скажу. Может, качать будут. Услышат, что от меня духами, могут бросить…»
Между тем в «Эрмитаже» тоже готовились к студенческому «обеду». «Из залы выносятся растения, все, что есть дорогого, ценного, все, что только можно вынести. Фарфоровая посуда заменяется глиняной. Число студентов растет с каждой минутой…» — рассказывает П. Иванов, а Н. Д. Телешов обобщает: «Из залов убиралось все бьющееся и не необходимое».
Обед сопровождался тостами, речами, пеньем. «В Татьянин день, — писал Дорошевич, — все говорить можно!» И действительно, полицейским от начальства давалось распоряжение студентов за политические выступления не забирать. П. Иванов описывает развитие событий в «Эрмитаже»: «Исчезает вино и закуска. Появляется водка и пиво. Поднимается невообразимая кутерьма. Все уже пьяны. Кто не пьян, хочет показать, что он пьян. Все безумствуют, опьяняют себя этим без-умствованием… Воцаряется беспредельная свобода».
Студенты всех поколений, соединясь в единый хор, поют классическую старинную песню «Выдь на Волгу…», так много говорящую сердцу седовласых ветеранов — студентов шестидесятых-семидесятых годов. Поют более новые студенческие и революционные песни и особенно громко и дружно — «Татьяну» — гимн студенческого праздника:
Да здравствует Татьяна, Татьяна, ТатьянаВся наша братья пьяна, вся пьяна, вся пьяна…В Татьянин славный день…
— А кто виноват? Разве мы? — спрашивает один голос, и хор отвечает:
— Нет! Татьяна!..
И сотни голосов подхватывают:
— Да здравствует Татьяна!..
Так же поются и остальные куплеты: солист начинает, задает вопрос, а хор отвечает.
Нас Лев Толстой бранит, бранитИ пить нам не велит, не велит, не велитИ пьянство обличает!..А кто виноват? Разве мы?Нет! Татьяна!Да здравствует Татьяна!В кармане без изъяна, изъяна, изъянаНе может быть Татьяна, Татьяна, Татьяна.Все пусты кошельки,Заложены часы…А кто виноват?..
и так далее.
Известный литературовед В. О. Гершензон в письме брату описывает Татьянин день 1890 года: «Здесь было немало профессоров, большею частью пьяных до положения риз. Поймали студенты профессора Янжула, поставили на стол и требуют речи… За одним столом сидели Мачтет (поэт, автор знаменитого революционного похоронного марша „Замучен тяжелой неволей“. — В.М.), Роздевич (теперь редактор „Газеты Гатцука“), Иогель (беллетрист) и др. Подошли, пожали руку Мачтету. Потом вокруг этого стола собралось множество студентов, говорили огненно-пьяные речи, провозглашали тосты и т. д. Уехали мы в половине 3-го домой».
В описаниях празднования Татьянина дня обычно больше всего рассказывается о том, как много было выпито и кто как куролесил. А. П. Чехов в одном из своих ранних фельетонов 1885 года писал о московском студенческом празднике: «В этом году выпито все, кроме Москвы-реки, и то благодаря тому, что она замерзла… Было так весело, что один студиоз от избытка чувств выкупался в резервуаре, где плавают стерляди…» Но обратите внимание на уже цитированные слова из воспоминаний П. Иванова: «Кто не пьян, хочет показать, что пьян». Это относится и к воспоминателям… И недаром П. Иванов свои воспоминания о 12 января назвал «Праздник своевольного духа».
В 1918 году была закрыта университетская церковь, в ней устроили читальный зал. Прекратились праздники «в честь академической богини» Татьяны. В 1923 году «архаичная и бессмысленная Татьяна» была заменена в директивном порядке Днем пролетарского студенчества. Однако совсем искоренить память о старинном студенческом празднике не удалось. В послевоенные годы московские студенты возобновили, конечно, в домашних компаниях, празднование Татьянина дня.
В 1990-е годы вместе с возвращением некоторых, отмененных революцией, обычаев вернулся и Татьянин день. В Московском университете его стали праздновать официально, и ректор поздравлял студентов с бокалом шампанского в руке. В 1993 году помещение, где находилась университетская церковь, передали Патриархии, сейчас в ней совершаются регулярные церковные службы, особенно торжественные в Татьянины дни.
Прозвища
«Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света». Справедливо и точно сказано. Но прибавим за Гоголем, что останется это словцо и на страницах истории на долгие века. Петр Андреевич Вяземский в одной из своих статей-воспоминаний о Москве писал: «Москва всегда славилась прозвищами и кличками своими».
На первой же странице письменной истории Москвы появляется князь Юрий Владимирович по прозвищу Долгорукий. Прозвище, необычайно выразительно определившее его политику и закрепившееся за ним в истории. Правда, дано оно было ему не в Москве и после его смерти.
А вот московский князь, сделавший Москву столицей княжества, — Иван, по прозвищу Калита, был прозван так москвичами при его жизни.
Н. М. Карамзин в «Истории государства Российского» приводит надпись на обнаруженной им в Синодальной библиотеке рукописной книге — Требнике, — гласящей, что эта книга переведена с греческого «по повелению же Великого князя Иоанна Даниловича, по реклу Калиты… в лето от сотворения мира 6837, а по плоти Рождества Христова 1329, месяца августа в 27 день…»
Князя прозвали Калитой за то, что он постоянно носил с собой кожаный кошелек-калиту с деньгами. Такой кошелек-калита, найденный при раскопках, экспонируется в Музее истории Москвы. Государственная политика князя Ивана Даниловича, который копил средства и в основном не завоевывал земли, а «прикупал», присоединяя их к Московскому княжеству, способствовала закреплению за ним этого прозвища.
Традиция давать прозвища в Москве приобрела особую виртуозность и всеобщность: в различных списках XVI–XVII веков при официальных христианских именах домовладельцев, ремесленников и прочих горожан часто приводятся прозвища.
Прозвища сопровождали быт всех сословий. П. А. Вяземский вспоминает, какие бытовали прозвища в грибоедовской Москве — в московском свете начала XIX века. «Помню в Москве одного Раевского, лет уже довольно пожилых, — пишет Вяземский, — которого не звали иначе как Зефир-Раевский, потому что он вечно порхал из дома в дом. Порхал он и в разговоре своем, ни на чем серьезно не останавливаясь. Одного Василия Петровича звали Василисой Петровной… Был князь Долгоруков-балкон, так прозванный по сложению губ его. Был князь Долгоруков-каламбур, потому что он каламбурами так и сыпал… Была красавица княгиня Масальская (дом на Мясницкой) — „прекрасная дикарка“, потому что она никуда не показывалась. Муж ее Князь-мощи, потому что он был очень худощав. Всех кличек и прилагательных не припомнишь. В Москве и дома носили клички. На Покровке дом князя Трубецкого по необычной архитектуре прозывался домом-комодом. А по дому и семейство князя называли Трубецкие-комод. Дом, кажется, не сгорел в пожаре 1812 года, и в официальном донесении о пожаре упоминается как „дом-комод“».
