Нута задумалась.
— Трудно ответить: у нас разные понятия о том, что хорошо и что плохо.
— Верно, — согласился Лжевидохин, втирая в ладонь палец так, словно бы ответ доставил ему удовольствие. — Но ты прекрасно понимаешь, о чем я спрашиваю, значит, попросту пытаешься увильнуть.
Похоже, узница слегка покраснела. Нута способна была покраснеть, как это ни покажется невероятным, даже в оковах. Правда, Лжевидохин не особенно доверял своим подслеповатым воспаленным глазам.
— Я думаю, говорить правду всегда хорошо, — сказала она твердо.
— Независимо от последствий?
— Да.
— Ответственное заявление. Ты это понимаешь?
Она кивнула, но уже не так уверенно. Некое неясное беспокойство шевельнулось в ней в предвидении новых вопросов.
— Раз так, надо установить, что же такое «хорошо». Что ты считаешь благом? Род Вседержитель установил нам законы высшего блага, но я боюсь, что сто девяносто девять человек из двухсот, которые затвердили заповеди Рода с детства, не понимают, о чем все-таки идет речь.
Он говорил и ловко, и умно, но узница начала улыбаться, как улыбаются при встрече с давно разоблачившей себя и уже никому не страшной глупостью, узница покачивала головой и тихо молвила наконец:
— Они прекрасно понимают. Кто хочет, тот понимает.
Лжевидохин собрался было возразить и даже махнул рукой, перечеркивая все, что Нута имела ему сказать, но не стал спорить, а только поморщился:
— Ладно, оставим. Значит, что такое благо, ты понимаешь. Смерть — это не благо. Ибо Род Вседержитель сказал: живите! О чем, разумеется, мы без него бы не догадались. Так или иначе, смерть не благо; если она не благо для тебя, значит, она не благо и для других.
— Правильно.
— Однако правда всегда благо?
Нута лишь кивнула, и как-то торопливо, между делом, она ждала, что дальше, предчувствуя ожидающие ее загадки.
— А если правда ведет к смерти, она благо?
Нута молчала. Не трудно было понять, куда клонит оборотень, и потому она не стала говорить, что «если смерть ведет к правде, то…» и прочие представлявшиеся ей бесспорными соображения.
— Да… — сказала она вместо того без уверенности, — я зову людей во дворцы, хотя понимаю, что для большинства из них это непосильное испытание. Люди идут за мной…
— Вот ведь ты усомнилась! — с живостью перебил ее Лжевидохин. — Однако же когда ты проповедовала на площадях не повиноваться властям, то есть уговаривала людей лезть на рожон, когда ты увлекала за собой толпы доверчивых простаков, обещая им отпущение грехов, если они пойдут за тобой, ты не сомневалась тогда ни в чем. Люди потому и шли, что верили — ты знаешь ответ. Чудовищная, непобедимая самоуверенность твоя заражала истосковавшихся по вере людей. Да-да, именно так. Отними у тебя уверенность и кто за тобой пойдет? Кого бы ты увлекла?.. Вот ты стоишь передо мной, сомневаясь… И знаешь почему?
— Почему?
— Потому что стоишь перед силой, которая может смять тебя в мгновение ока. А может оставить жизнь… для того, чтобы погрузить тебя в беспросветный мрак мучений, о которых ты по наивности не имеешь и представления. Вот почему! Потому что сила сильнее правды! Сила, а не правда, заставляет тебя сейчас взвешивать каждое слово и выбирать выражения. Но ты не выбирала выражений, когда взывала к толпе и опускала людей на колени. Слова текли из тебя вдохновенным потоком. Где они сейчас?
Торжествующая речь донельзя утомила старика, он тяжело дышал… потом сделал попытку подняться в кресле, слабо махнул рукой, словно цепляясь за ускользающую опору, и обмяк. Собаки насторожились и, обступив хозяина, неотрывно за ним следили. Едулопы, в медных кольчугах, с потухшими факелами в руках, стояли истуканами у стены, как заснули, хотя глаза их под низкими выпуклыми бровями оставались открыты.
Ничего не замечала, захваченная противоречиями Нута.
— Вы говорите страх, — начала она после долгого промежутка; тихий голос ее удивил собак. — Вы говорите страх?.. — Лжевидохин ничего не говорил и полулежал, обронив голову на высокую спинку кресла. — Я-то как раз хочу освободить людей от страха… И не страх, нет не страх заставляет меня сейчас выбирать слова. Правда, правда заставляет меня терзаться. Иногда мне кажется, я взяла непосильную ношу… Это самое трудное: уберечься от сомнений. Самое мучительное. Но сомнения я беру себе, а людям даю веру.
Наконец и Нута заметила, что Лжевидохин ее не слышит, он, может быть, вздремнул. Нута не шевельнулась, занятая трудными мыслями, она недвижно стояла, задумавшись, и это спасло ее от собак и от едулопов
Лжевидохин слабо встрепенулся. Вроде того как ненадолго заснувший человек. Задышал — и увидел перед собой узницу. Выражение лица женщины ничего не могло объяснить оборотню, и он с усилием прохрипел:
— Ну, как говорят в народе, дай тебе бог здоровьица и хорошего женишка.
Похоже, он не мог сообразить, на чем замялся разговор, но, конечно же, пренебрег возможностью спросить у Нуты.
— Я хотел видеть тебя по одной единственной причине: мессалонские послы требуют свидания. Как видишь, я тоже иногда говорю правду.
Бледное личико принцессы омрачилось.
— Я никого не хочу видеть, — сказала она, не сумев однако скрыть колебаний.
— И это правда? Это ты называешь правдой? — вкрадчиво удивился оборотень.
— Да вы-то что мне в воспитатели затесались? — отрезала Нута с неожиданной резкостью.
Но Лжевидохин не обиделся.
— Собственно, на родине у тебя, в Мессалонике, опять не скучно, думаю, вести и до тебя доходят. Никто там тебя не ждет, не до тебя уже. Так что послы пытаются сохранить лицо и только. Не особенно-то они и рвутся выслушивать твои жалобные пени. Но грозно требуют встречи, послы хотят знать, что случилось с мессалонской принцессой в Словании, как это так, понимаешь ли, вышло, что какая-то самозванная Золотинка заступила место природной принцессы. Послы настаивают на встрече, потому что Мессалоника — великое царство, и они должны это слованскому князю напомнить. Если же ты будешь избегать настырных соотечественников, то поставишь их в затруднительное положение. Они будут настаивать и дальше, к чему у них нет, на самом деле, нет ни малейшего желания.
Нута молчала.
— Я велю снять оковы.
— Они меня не беспокоят.
— Вот и врешь! Вот я тебя и поймал! — мелким бесом обрадовался Лжевидохин. — Видишь: невозможно удержаться, чтобы не соврать! Чем мельче, чем безразличнее повод, тем легче врать. Таковы люди! Только ты поклялась, что никогда не врешь, и тут же соврала!
Нута не возразила, и Лжевидохин продолжал с самодовольным смешком:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
