Им, как наркоманам, постоянно требовалось находиться рядом, дотрагиваться друг до друга и заниматься сексом! Где они только этого не проделывали! Уж в институте Вера узнала про такие укромные места и каморки, о существовании которых и догадаться-то было трудно. А им все пофиг – хоть в пыли, хоть в грязи!
Это было настоящее, стопроцентное помешательство. Вера забывала есть и пить, практически забросила учебу и неслась на свидания, вообще не замечая ничего вокруг, а заметив Михаила издалека, только на него и смотрела.
Она не могла долго находиться без Миши, у Верочки начиналась конкретная психологическая «ломка». В то время она очень сильно напоминала известную подопытную крысу, которой подвели электрод к той части мозга, что отвечает за удовольствие, и дали кнопку, активирующую электрод. И она жала, жала и жала, пока не умирала от голода и обезвоживания – ни о чем другом крыса не помнила, и ничего больше ей не надо было.
Вера не узнавала саму себя в короткие моменты просветления, но ничего не могла с собой поделать – это было сильнее ее. Сколько раз ее пытались остановить девчонки-соседки – бесполезно, она никого не слушала – к Мише!
Просто каким-то чудом не завалила сессию полностью. Преподаватели недоумевали – лучшая ученица потока, талантливейшая девочка, труженица, что с ней такое могло случиться?! И из жалости ставили тройки, и почти каждый из них рекомендовал Верочке обратиться к специалисту.
– Иногда так случается, – мягко пояснил ей один из них на экзамене, – некоторые студенты от слишком усердной учебы впадают в психический ступор. Вам надо, милая, обратиться к психиатру, это легко исправляется.
Вера кивала. И в этот момент думала только о том, что через час встретится с Мишей.
Она не поехала в каникулы домой, и обеспокоенная ее странным состоянием мама приехала сама и ужаснулась! Дочь было не узнать! Она похудела, выглядела замученной, в глазах – болезненный фанатичный блеск, и разговоры только о Мише и ни о чем другом. Евгения Максимовна расплакалась, и только мамины слезы как-то смогли отвлечь Верочку от предмета ее страсти и обратить, наконец, внимание на родную мать.
– Мам, ну что ты? – недоумевала дочь такой материнской чуть ли не скорби.
– Этого следовало ожидать, – тяжко вздыхала мама, вытирая слезы.
– Чего? – уточнила Вера.
– Твоего эмоционального срыва.
– Это не срыв, мам, это любовь! – фанатично доказывала дочь.
– Верочка, – предприняла попытку объяснить ей реальность мама, – послушай меня, пожалуйста.
– Хорошо, – кивнула Вера, села напротив, сложила на столе руки одну на другую в позе примерной ученицы, демонстрируя готовность слушать.
– Когда умер твой отец, – не удержавшись, снова вздохнула мама, – тебе исполнилось всего пятнадцать лет. У вас с ним всегда были особые отношения, очень близкие, Степан любил тебя больше всего на свете, баловал и был для тебя не только отцом, но и другом, эталоном мужчины. И вдруг он умирает в одно мгновение. Если бы он умер после долгой болезни, как бы тяжело ни было, у нас нашлось бы время подготовиться, или из-за несчастного случая, то можно было обвинять кого-то в этом. А здоровый, сильный, молодой мужчина в полном расцвете сил – и вдруг его не стало. И ты обиделась на него. Ты почувствовала себя преданной самым родным человеком. Преданной и брошенной.
– При чем здесь смерть папы? – возмутилась Вера, убрала руки со стола и, сложив ладони, сильно переплела пальцы, до побелевших костяшек.
– При том. Ты закрылась, захлопнулась внутренне, в одиночку переживая это, как тебе казалось, предательство. Для тебя его смерть стала таким ударом, что тебе нужно было найти виноватого, и ты выбрала самого отца. Целых полгода ты не плакала о нем, не могла. И за эти полгода ты научилась скрывать свои чувства, замыкаться и переживать все в себе. Есть люди, которые по характеру, от природы вот такие замкнутые, скрытные, а ты другая. Ты светлая, в тебе много радости и юмора, пусть ты и не открытый нараспашку человек, но замкнутость и закрытость – это не твое. Однако все эти годы ты так и не отпустила этой закрытости и пряталась в ней от людей и возможной боли. А ты человек сильных эмоций, до поры ты реализовала их в учебе, но твоим чувствам необходима и иная реализация, человеческая. Вот все это накопившееся и выстрелило, как из пушки, искажая твое восприятие мира.
– Мам, это, конечно, прекрасная лекция по психологии, – упорствовала в своем зацикливании Вера, – но у меня любовь, и тебе, мам, надо просто с этим смириться.
– Да какая уж там любовь, – продолжала тяжко вздыхать мама, – любовь людей делает чище, красивее, возвышенней и дает новые, небывалые силы и мотивации к творчеству. А ты выглядишь как больная, учебу завалила, только глаза горят, как у пациента с высокой температурой. Да и Миша этот, наслушалась я о нем.
Разумеется, они поругались. Никакой критики предмета ее страсти Верочка не переносила, резко пресекала и, понятное дело, ничего из сказанного тогда мамой не восприняла.
Она болела этой страстью. Это на самом деле нервно-психическое заболевание и тяжелая зависимость. Не дай вам господи!
Слава богу, скоротечная зависимость. Страсть не может длиться долго, этого человек не в состоянии вынести физически, это разрушает его не только как личность, но и телесно. У Веры защитный механизм самосохранения сработал относительно быстро – через три с половиной месяца, перед Новым годом.
В одно знаковое утро она проснулась, осмотрелась вокруг и, сжавшись внутри от потрясения, подумала: «Господи, где я нахожусь?! Как меня угораздило?»
Несколько месяцев, в поисках возможности провести ночь вдвоем, они с Михаилом мотались по чужим квартирам и в Подмосковье по дачам его знакомых, родственников и друзей. Половина из этих домов были простыми дачными хибарками, уже законсервированными на зиму, часть из них представляли собой строения чуть больше курятника, а другие, более пристойные для проживания, либо находились черт те где, больше чем за сотню километров, либо в них кто-то жил, ну, словом… вы поняли.
Вчера они приехали в один дачный летний домик каких-то дальних родственников Миши, отличавшийся от таких же хибарок только тем, что в нем имелся камин. Пахло пылью, грязными лежалыми тряпками и мышами. Камин никак не хотел зажигаться, дым валил внутрь, и «букет» запахов становился совершенно уж непереносимым. В итоге камин разгорелся, но без веселого энтузиазма, и огонь еле теплился, ну хоть потеплело. Света, понятное дело, не было, и они зажгли большой фонарь, который привезли с собой, достали какую-то закуску немудреную, бутылку неплохого вина, накрыли шаткий круглый стол, шутили о таком «гнезде любви».
