Честно говоря, меня больше всего удовлетворила бы работа дежурной по сигнализации (как в институте), она удобна для творчества, но я писала Вам про «провинциальный престиж»? Ни братья мои, ни их жены не поймут и не одобрят такой моей работки (ведь у меня за плечами институт, а на руках диплом – «для чего же было учиться?»). Еще я не отказалась бы от работы надомной машинистки, но у меня машинка ненадежная, еще, пожалуй (если газета), – от работы корректора и даже подчитчицы.
А матушка, между прочим, вообще о моей работе слышать не хочет и обижается, когда я заговариваю о ней, она велит мне отдыхать, поправлять свои нервы (у меня очень плохой сон), заниматься своими литературными делами и хотя бы год не думать о работах и устройствах и о возвращении в Москву, где еще неизвестно, какие новые испытания меня поджидают.
Мое теперешнее положение как бы иждивенки меня внутренне очень тяготит, я мечтаю быть самостоятельной, ни от кого не зависеть… очень много у меня проблем.
Да, а наша пис. организация намерена после выхода моей книги принять меня в члены СП – я уже слышала об этом и от Вагановой, и от других поэтов, и от Сенина. Сенин советует мне взять рекомендации у двух больших поэтов (у Вас и Н. Старшинова?), а третья рекомендация, говорит, должна быть от Рязанского Союза, ее он вызывается дать сам.
А неделю назад в Рязань приезжали сотрудники журнала «Юность» – отв. секретарь А. Пьянов и ст. редактор отдела прозы Т. Бобрынина. Командируясь в Рязань, они получили от отдела поэзии «Юности» задание разыскать меня (автора журнала) и включить в свою «бригаду», что они и сделали. И мы 3 дня «потрясали» Рязань – выступали – и везде с успехом – в обл. библиотеке, в ТЮЗе (перед артистами, а не перед юными зрителями), в пединституте, в музыкальном училище, а они еще и на заводе «Красное знамя»)… Пьянов и Бобрынина отнеслись ко мне очень доброжелательно и прекрасно восприняли меня с моими стихами, и «открыли» меня рязанцам». Мы подружились.
И еще я ходила в милицию по поводу прописки, против которой паспортистка, видите ли, больше не возражает.
До свидания, Владимир Алексеевич! А что у Вас?
Нина Краснова
P.S. Владимир Алексеевич, у Вас в 79-м году выйдет книга переводов «Дерево над водой». Возможно, я достану ее через «Книжный мир». Но если нет – Вы подарите мне ее? Я ведь заключила с Вами договор об обязательном экземпляре.
P.P.S. Рязанцы хорошо знают Ваше имя, и имя Н. Старшинова, у них большой интерес к Вам. Приятно, трогательно, забавно, что, например, члены литобъединения «Рязанские родники» – почти все свои разговоры со мной уснащают цитатами из Ваших стихов. Уже который раз я слышу вопрос: правда ли, что Ваш «Приговор» запретили или хотели запретить?
P.P.P.S. Поклон Вам от нашей семьи.
14 декабря 1978 г.
Дорогая Нина!
Я получаю все твои письма, получил и последнее письмо с «отчетом»». Я должен был взять его сюда, в Карачарово, но в последний момент не положил, как видно. Но, в общем-то, помню.
Я думаю, что такая работа, которая заняла бы сейчас все твое время и мешала бы писать стихи, тебе не нужна. Пока молодость и сила, надо писать. Надо жить жизнью профессионального литератора, надо вступать в СП СССР, надо выступать на вечерах, можно писать рассказы, повести, романы, очерки, статьи критические, литературоведческие, разные литературные миниатюры, зарисовки, заметки. Можно переводить в крайнем случае, но от собственно литературы уходить уже нельзя.
Я скоро закончу очерк об Оптиной пустыни, и тем самым будет завершена книга очерков о памятных и разоренных русских местах. Пока у меня получилось 4 таких места: державинская Званка, Аксаково в Оренбургской области, Шахматово Блока и вот Оптина. Но это уже книга. Я с ней в цейтноте из-за поездок. Если не сдам в течение декабря, то книга вылетит из плана 1979 года.
Когда сдам, будет легче, пересмотрю еще раз твою рукопись и, вероятно, порекомендую ее в какое-либо издательство. Пришлю что-нибудь для перепечатки.
Извини, что не отвечаю на каждое письмо, это не значит, что я их не читаю или отношусь к ним пренебрежительно. Желаю всего доброго.
Вл. Солоухин.1978 г.
Дорогой Владимир Алексеевич!
Наша почтальонша даже не знает, какую радость она бросила мне сегодня в почтовый ящик. Она не знает, что из всех писем, которые она разнесла сегодня по адресам, Ваше – самое ценное, хотя на нем и нет пометки «ценное», и самое долгожданное, и его надо бы вручать, как хлеб-соль – на полотенце – или как «бутылку старого вина» из Вашего рассказа – на салфетке, торжественно, празднично, со всеми почестями и церемониями, а не попросту бросать в ящик, как все рядовые письма.
Вы жаловались в «Камешках» на свой будто бы неразборчивый почерк. Но он у Вас очень даже разборчивый (по крайней мере «беловик»), я очень даже хорошо понимаю его, и Ваши письма понимаю все до буковки, что мне невыразимо лестно и приятно. Я не могу предъявить Вам счет в два целковых золотом, который – шутя – Горький предъявил Леонову за его неразборчивый, микроскопический почерк, над расшифровкой которого бились три секретаря (я недавно из любопытства заглянула в 30-й том Горького – в его письма к Леонову – и долго смеялась, и одна, и потом с матушкой и с Танькой, прочитав про почерк Леонова).
Я к чему говорю про Ваш почерк? Не к тому, чтобы Вы чаше писали мне письма (повторяю: пишите их только по возможности, по настроению, по особой необходимости, но ни в коем случае не в ущерб своим делам, и не считайте себя обязанным отвечать на каждое мое письмо). Я к тому говорю про Ваш почерк, чтобы Вы, если Вам потребуется отпечатать рукопись, не боялись давать мне рукопись прямо из-под пера, не боялись, что «мои ясные очи» ее не разберут.
Я с удовольствием отпечатала бы Вашу «Оптину пустынь» и вообще всю Вашу книгу «о памятных и разоренных русских местах». Мне обидно, что она будет отпечатана не мною, и обидно, что я не в Москве и не могу предложить Вам свои услуги машинистки, то есть могу предложить их только на расстоянии, то есть только несрочные услуги – а ведь я постаралась бы отпечатать Вашу книгу быстро, чтобы Вы успели сдать ее в декабре и она не вылетела бы из плана 79-го года. Буду надеяться, что все у Вас обойдется нормально и в 79-м году Вы подарите мне эту свою книгу (и «Дерево над водой»).
Между прочим, довожу до Вашего сведения: я решила купить машинку «Оптима». Она надежная, и скорость у нее большая.
Владимир Алексеевич, я прочитала матушке Ваш совет мне – жить жизнью профессионального литератора, и она согласилась с Вами и восхитилась Вашей чуткостью и мудростью и велела мне слушать Вас, а не кого-то еще. Разумеется, я буду слушать Вас. Отчитаться перед Вами за половину моего декабря?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
