еще и принес с собой в контейнерах еду навынос из местного вьетнамского ресторана, чего мы не делали уже годами.
— Я знаю, заинька, как тебе тяжело, — произносит он. — Позволь, я для разнообразия за тобой поухаживаю.
Принести еду из ресторана — это в его представлении «поухаживать». Благослови его бог. Или нет.
Но поработать, говорит Джим, ему все равно нужно, поэтому он, как обычно, запирается у себя в кабинете, оставив меня прибирать после ужина. Надо отдать ему должное, трудится он упорно. Может, если я сама старалась бы получше, то уже написала бы собственную книгу. Беатрис помогла бы мне, я это знаю точно, и мне не пришлось бы сидеть тут в напряжении, страхе и параноидальных мыслях о полиции. Какое счастье, что Джордж не стал опровергать мои показания! Но я всегда могу сказать, что это был какой-то другой бизнесмен в темном костюме. В деловой части города они все одинаковые, как клоны.
Я в одиночестве отправляюсь в постель, но мысли по-прежнему роятся в голове, мешая заснуть. Мне хочется, чтобы пришел Джим. Я медленно встаю, натягиваю висящий на внутренней стороне двери банный халат и медленно бреду вниз по лестнице сделать себе чашечку травяного чая.
Бедный Джим до сих пор весь в трудах. Я вижу свет, который льется через щелку под закрытой дверью, и уже собираюсь постучать и спросить, не заварить ли травок и для него тоже, но слышу из кабинета какие-то звуки.
Я открываю дверь и вижу, что он сидит в какой-то странной позе, сжавшись в своем кресле за письменным столом и плечом прижимая к уху телефон.
— Да-да-да! Конечно, все будет… — шепчет он, но шепот больше похож на шипение. — Больше так не делай. Пожалуйста, я знаю, ты…
Я стучу по двери костяшками пальцев по двери, чтобы дать о себе знать, и Джим подскакивает от испуга.
— Мне пора, — говорит он в телефон уже нормальным голосом и сбрасывает звонок.
— Все в порядке? — спрашиваю я.
— Да, нет, вроде того. Просто надо кое с чем по работе разобраться.
— Кто звонил?
— Терри. Пристал ко мне с одной темой.
— Мне кажется, поздновато для разговоров.
— Я думал, ты спишь. — Теперь он перекладывает по столу бумаги, якобы наводя порядок.
— Уже нет. Решила вот чаю выпить. Тебе заварить?
— Нет, спасибо, у меня еще дела.
— О’кей, тогда занимайся ими, а я тебя оставлю.
Сильно сомневаюсь, что звонил Терри, и не понимаю, зачем Джим мне лжет, но интуиция велит не развивать эту тему. Не знаю, как тут реагировать, но, по крайней мере, отвлекаюсь от мыслей, которые одолевали меня до сих пор.
Я завариваю чай и замечаю на кухонном столе книгу, которую дал мне Джордж. Когда чай готов и я собираюсь пойти с ним к себе наверх, то решаю прихватить и ее тоже — посмотрим, что это за «любимая книга Беатрис», — но что-то в ней кажется мне странным. Она вроде бы и тоненькая, но какая-то неравномерная по толщине. Я ставлю чашку на столик у кровати, сажусь и раскрываю книгу. Что-то выпадает из нее на пол, и я немедленно опознаю текстуру: такая бывает у бумажных носовых платков и полотенец. Листок сложен пополам, но неаккуратно, кривовато.
Я быстро поднимаю его, разглаживаю, смотрю на него, а потом закрываю глаза и прижимаю руку к груди, чтобы утихомирить зачастившее сердце. Потом снова смотрю на листок, запрокидываю голову и испускаю долгий стон крайнего облегчения. Это не какой-нибудь бумажный носовой платок, который использовали вместо закладки. Это та самая коктейльная салфетка.
ГЛАВА 27
Разве не удивительно, как все может измениться в один миг? Невероятно, как обернулось дело. Я встаю поздно, проспав всю ночь сном младенца, хотя, как любит говорить Джекки, у людей, которые поминают младенческий сон, явно не было своих детей. Ночью, прежде чем снова лечь, я взяла эту дебильную салфетку, изорвала как можно мельче и смыла клочки в унитаз. Так что сегодня — здравствуй, мир! — я опять прославленная писательница, на минуточку, номинант премии Пултона, и мне уже удалось свести почти все концы с концами, осталось совсем чуть-чуть.
Нужно разобраться с Ханной.
Учитывая происходящее, особенно полицию, думать об этом не хочется. При мысли о нашем последнем разговоре меня передергивает. Когда она сказала, что нашла среди бумаг Беатрис канву «Бегом по высокой траве», мне на какой-то ужасный миг показалось, что вокруг меня сдвигаются стены. Но я зашла так далеко не для того, чтобы меня вывел на чистую воду кто-то вроде Ханны.
Не сомневаюсь, она проглотила мое сомнительное объяснение. Понятно, оно до сих пор сбивает ее с толку, но другого варианта все равно нет, а мой звучит вполне резонно. Даже убедительно, учитывая, что мы с Беатрис дружили.
Как только добуду рукопись, немедленно от нее избавлюсь. Или даже перепишу сперва своим почерком, если удастся найти похожую бумагу. Тогда никто не сможет отрицать, что записи сделаны мною, это пригодится, если нечто подобное произойдет снова.
Только вот рукопись пока не у меня, и дела обстоят так уже довольно давно, хоть Ханна и пообещала немедленно прислать ее мне. Вот в чем сложность, когда речь заходит о доверии к людям, которые собираются совершить правильный поступок: они крайне редко доводят дело до конца, а ты веришь их обещаниям, расслабляешься и считаешь, что все уже сделано и от тебя ничего не требуется.
Я звоню Ханне на работу. Ее там нет, и я не оставляю сообщения. Однако тут же раздается телефонный звонок, и не на мобильник, а на домашний телефон, который вообще-то крайне редко подает признаки жизни. Я даже сомневаюсь, что давала кому-нибудь его номер, но, наверное, Ханна каким-то образом его добыла и вот теперь перезванивает. Я снимаю трубку:
— Алло?
На том конце провода тишина. Не такая, как бывает, когда не установилось соединение, а как будто кто-то слушает, но молчит.
— Алло? — снова говорю я, потом вешаю трубку.
Люди так грубы! Ясное дело, кто-то ошибся номером, но ведь не расстреляют же его, если он скажет об этом и извинится.
Я возвращаюсь на диван и продолжаю мысленно планировать свое утро. Позже у меня будут литературные чтения — до чего же мне нравится говорить такие вещи! — но сперва надо разобраться с электронной почтой и понять, есть ли время на маникюр. Вероятно, нет, но я могла бы…
Телефон снова звонит.
— Да?
На этот раз женский голос просит Джима. Прямо с места в карьер:
— Джим дома?
