Метнув на него сердитый взгляд, поджимаю губы. Тимур не прекращает попыток убедить меня остаться. Не знаю, на что он рассчитывает. Думает, что за этот год я откажусь от своих планов и останусь здесь? С ним?
Нет, это невозможно. Эта прекрасная, развитая страна мне очень нравится, но я хочу домой, на родину, пусть нескладную, неуспешную, не слишком заботливую, но мой дом именно там.
Тимур — прекрасный человек, он мне нравится, и я безмерно благодарна ему за эту новую жизнь, но я не смогу ему дать то, чего он хочет.
И эта новая жизнь — жизнь Евы Аркадиевны Либман — мне могла бы понравится, но она не моя. Я не вписываюсь в нее и не могу прижиться в ней с момента пробуждения, с момента выхода из бесконечной черной пелены, где я находилась две с половиной недели, не понимая где я, и почему не просыпаюсь, и если я умерла, то почему могу мыслить. Приходила в себя постепенно, некоторое время все еще пребывая в полубессознательном состоянии. А когда полностью очнулась, оказалось, что Агаты больше нет. Умерла. Погибла. Вместо нее теперь была Ева — тридцатилетняя уроженка Израиля, вдова достопочтенного профессора, успешная переводчица художественной литературы, с внушительной суммой на счету.
Я стала совсем новым человеком. Среди чужих людей, в чужой стране, с чужим именем и даже внешностью. Другое лицо, лишь отдаленно напоминающее мое. Затем и волосы стали короче, и глаза поменяли цвет. Все было новым, но Евой мне стать так и не удалось.
Где-то внутри продолжала жить Агата — сломанная, потерянная, как ребенок, пустая оболочка, без внутреннего света. Агата, потерявшая все. Прошлую жизнь, где ее любили, прошлую жизнь, где она была кем-то большим, чем пустой сосуд.
Что-то сломалось в моем мозге. Эмпатии больше не было. Сколько помню себя, мечтала от нее избавиться, считала ее своим проклятьем. Но только потеряв, осознала, что Агата без проклятия существовать не может.
Сосуд опустел. Но Агата все еще где-то есть, и я намеренна его наполнить. Я все верну.
Это будет по-другому, совсем иначе, но это будет чем-то моим, настоящим. Тем, что я умею лучше всего, тем, что я люблю.
— Я поеду в этом году. Не хочу терять время. — Запоздало отвечаю Тимуру, упрямо задрав голову и уставившись в окно.
Тимур вздыхает, недовольно кривит губы, сжимает руками руль.
— Ты просто хочешь вернуться к нему… — Говорит почти не слышно, но с ощутимой злостью. Резко дергает коробку передач, не скрывая своего раздражения, выкручивает руль, паркуясь у моего дома.
Предпочитаю промолчать, никак не реагируя на его последнее замечание. Врать-то я по-прежнему не умею. Надеюсь на Нью-Йоркском курсе физиогномического психоанализа, на который я намерена отправиться, и стоящего мне целого состояния, меня научат этому.
Тимур бесится, каждый раз с ума сходит от злости, стоит лишь заговорить о Вадиме. Первое время я чуть ли не каждый день спрашивала о нем. Сейчас перестала. Тимур хороший человек, не хочу его расстраивать. Да и никакой информации он мне не дает. Отмахивается. Говорит, что Вадим вычеркнул меня из своей жизни. Пора забыть его и двигаться дальше.
Понимаю, что выяснить все могу только самостоятельно. А выяснить хочется многое.
Почему Вадим избавился от меня. Почему за три месяца ни разу не попытался со мной связаться, никак не дал о себе знать. Почему Филиппов до сих пор разгуливает на свободе.
Из новостей мне известно, что распространение эпидемии остановлено, заболеваемость взята под контроль. В стране зреет государственный переворот, и виновник всех бед не просто продолжает жить обычной жизнью, более того, по всем признакам он метит в президентское кресло.
Вадим при этом прекрасно знает, что мне известно, но вместо того, чтобы привлечь меня к делу в качестве свидетеля, отправляет меня за тридевять земель.
Отдает меня Тимуру…
Что это: попытка защитить, или просто способ избавиться от ненужной сломанной игрушки?
Агата без эмпатии больше не нужна Вадиму?
Или Вадим настолько любит Агату, что готов пожертвовать своей большой целью ради ее спасения?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Глава 47
Шесть месяцев спустя.
Нервно поправляю рукава шелковой блузки и поглядываю на часы, сидя в приемной начальника службы безопасности.
— У Вадима Александровича совещание, можете, конечно, подождать, но вы не записывались…. — Писклявым голосом, не скрывая своего высокомерия, сообщила мне молоденькая грудастая секретарша пол часа назад.
Уже пол часа сижу, как на иголках.
Ожидание выматывает. Каждая новая минута будто стоит мне куска жизни. Внутри меня словно вулкан извергается, все дрожит и плавится в предвкушении, смешанном с муторным беспокойством, но внешне я спокойна. Дыхание ровное, даже пульс не ускоряется. Я многому научилась, и самоконтроль — одно из лучших моих обретений.
Агата теперь — не просто закрытая книга. Она — сейф.
Скольжу глазами по кабинету, в сотый раз возвращаюсь к табличке на двери.
«Председатель следственного комитета. Генерал юстиции Вадим Александрович Самойлов».
Изучила ее уже вдоль и поперек, но взгляд то и дело возвращается к ней, как приклеенный.
Надо же. Одно громкое дело — и из капитана сразу в генералы. Не зря Вадим тянул время, не зря собирал максимум доказательств, не зря перестраховывался. Решил, раз уж топить непотопляемый корабль, так наверняка, так, чтобы и его не затянуло водоворотом.
Не затянуло, наоборот — выплеснуло волной на берег, на пьедестал.
Дверь открывается так резко, что меня чуть не подбрасывает на мягком кресле. Из кабинета выходят один за одним мужчины. В одном из них узнаю Глеба, отстраненно отмечаю, что на его погонах стало гораздо меньше звездочек. Глеб скользит по мне отстраненным взглядом и не узнает.
Последним из кабинета выходит Вадим.
Сглатываю. Расправляю плечи, медленно приподнимаюсь.
Вадим, не глядя в мою сторону, идет к секретарше, берет какую-то папку с ее стола.
— Вадим Александрович. — Подскакивает девушка, расплываясь в широкой белозубой улыбке. — К вам тут… посетительница. Я говорила, что нужно записываться, но она настаивала…
Вадим нехотя открывает глаза от бумаг. Поворачивается.
Смотрит на меня. Скользит глазами снизу-вверх.
Поднимает глаза выше, и воздух вокруг заряжается в одно мгновенье.
Взгляд замирает на моем лице, и что-то в нем будто переклинивает.
Лицо вытягивается, пальцы разжимаются, пластиковая папка падает на пол.
От того, каким шокированным он выглядит, я и сама начинаю чувствовать себя растерянной. Сердце сжимается, скручивается в камень и набивает набатом, больно отстукивая в ребра, но виду я не подаю.
Набираю в грудь побольше воздуха, растягиваю губы в лучезарной улыбке и подхожу ближе.
— Здравствуйте, Вадим Александрович. — Говорю негромко, четко поставленным грудным голосом. — Меня зовут Ева Либман. И я уверенна… вам нужна моя помощь…
***
Вадим.
Крошево. Вот во что превращаются мои внутренности, едва я понимаю, кто передо мной.
Мне кажется, у меня внутри что-то взорвалось под ребрами и теперь впивается осколками и режет нутро.
Не верю своим глазам.
Это она.
Хочется схватить ее за руки и сильно сжать в объятьях. Так сильно, чтоб стало больно нам обоим. Но у меня нет права.
Мы не знакомы.
Ева Либман. Кто бы сомневался, что Миттер отвезет ее на свою родину и даст ей дурацкое еврейское имя.
Не сомневался, что он спрячет ее от меня так надежно, что ни один поисковой отряд не найдет.
Мудак смог позаботиться о моей Агате. Не то что я.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
А теперь она рядом, стоит напротив. Вернулась. Сама пришла.
Не Агата больше. Ева.
Она улыбается, дежурной такой улыбкой, будто мы и правда не знакомы. Будто чужие. Она улыбается, но с тем же успехом, может всадить мне нож в кишки. Всадить и провернуть, вот как на меня действует ее притворная улыбка.
