шанс.
— Мне кажется, вы еще никогда не участвовали в Золотом кубке? — Он сказал так, будто я годами старался попасть в число участников, а мне отказывали.
— Не участвовал, — согласился я. — Но он проходил всего два раза с тех пор, как я стал жокеем. И если мне так быстро удастся сделать скачок в моей карьере, это будет большая удача.
К моему удовлетворению, его ноздри раздулись от злости. Удар прямо под ложечку, дружок, подумал я. Ты забыл, как недавно я пришел в королевство скачек.
Он отвернулся к камере, и я увидел, как окаменели у него шея и подбородок и как заметно бьется пульс в виске. Я легко представил, с каким удовольствием он узнал бы о моей смерти. И все же он владел собой настолько, чтобы понимать: надави он на плечи сильнее, и я догадаюсь, что это не случайно.
Возможно, если бы он в этот момент меньше контролировал себя, я бы милосерднее отнесся к нему потом. Если бы сквозь профессионально любезное выражение прорвалась ярость или если бы он в неуправляемой мстительности открыто всадил ногти мне в спину, я, вероятно, поверил бы, что он скорее безумен, чем просто зол. Но он слишком хорошо понимал, где надо остановиться, и потому, по моим представлениям, такая самодисциплина свидетельствовала не о сумасшествии, а о нормальности. Нормальный и владеющий собой, он не собирался приносить себе ни малейшего вреда. И потому я наконец отбросил просьбу Клаудиуса Меллита — "жалеть, лечить, простить".
Кемп-Лоур спокойно договорил, заканчивая передачу, и на прощание больно пожал мне руку, что на экране выглядело вполне естественно. Медленно и методично я повторял про себя десять самых неприличных слов, какие знал, и немного спустя ипподром Аскота перестал кружиться вокруг меня, все стало на свои места — и кирпичные стены, и трава, и люди. Я опять четко их видел, и они снова стояли перпендикулярно земле.
Оператор за камерой поднял большой палец, И красный глазок потух.
Кемп-Лоур повернулся ко мне и сказал:
— Ну вот и все. Теперь мы не в эфире.
— Спасибо, Морис, — воскликнул я, тщательно состраивая последнюю теплую улыбку. — Выиграть большие скачки и заключить победу телевизионным интервью с вами — всё, что мне нужно. Я на седьмом небе. Я так благодарен вам, спасибо. — Я тоже всунул пальцы в его раны.
Он взглянул на меня, выработанная привычка очаровывать боролась с бушевавшей злостью и все-таки победила. Он повернулся и пошел, волоча за собой черный шнур микрофона.
Невозможно сказать, кто из нас больше ненавидел другого.
15
Я появился на пороге Джоанны в жалком виде. Сначала я привез на такси Тик-Тока и его сногсшибательную девушку в скучный "Белый медведь", по моему мнению, там на стоянке должен был стоять брошенный "мини-купер". Конечно, Кемп-Лоур приехал в "Белый медведь" на своей машине, но воспользовался "мини-купером" для задуманной экспедиции в пустующую конюшню и, вернувшись, пересел в свою машину. И все же я вздохнул с облегчением, когда мы нашли на стоянке нашу малютку в полном порядке.
Шуточки Тик-Тока насчет моего неуважения к коллективной собственности сразу же прекратились, когда он нашел в машине мои часы, бумажник и другие вещи из карманов, и вдобавок на заднем сиденье — пиджак, пальто и обрывки белой нейлоновой веревки.
— Что за чертовщина, — медленно проговорил он, — зачем вы оставили тут машину? Почему вы бросили в машине часы, деньги, пальто? Удивительно, что их не украли.
— Виноват северо-восточный ветер, — торжественно произнес я. — Знаете, луна тоже. Когда дует северо-восточный ветер, со мной вечно происходят дурацкие штуки.
— Северо-восточный ветер — любовник моей тети, — усмехнулся Тик-Ток, собрал вещи и перенес в такси. Потом он переложил всю мелочь назад в карманы моих брюк и надел мне на затянутую в перчатку руку часы.
— Дурачьте кого-нибудь еще, дружище, — сказал он, — весь день вы выглядели будто мертвец, вставший ненадолго из гроба… Тут что-то связано с вашим мучителем… и новые перчатки… вы обычно вообще их не носите. Что случилось?
— Продолжайте работать над этой версией, — любезно посоветовал я. — Конечно, если вам больше нечем заняться. — Я поглядел на его маленькую джазовую болельщицу, он засмеялся, махнул рукой и пошел усаживать ее в "мини-купер".
Водитель такси встретил меня в прекрасном настроении, он поставил на трех победителей и выиграл кучу денег, он даже не ворчал, что мы заехали еще и в "Белый медведь". Когда я, расплачиваясь, дал ему хорошие чаевые, он спросил:
— Вы тоже поставили на победителя?
— Да, — ответил я. — На Темплейта.
— Вот потеха, — продолжал он. — Я тоже поставил на него, когда вы сказали; не надо верить всему, что слышишь. Вы были совершенно правы, разве нет? Этот парень, Финн, совсем не конченый, у него еще много впереди. Он чертовски провел скачку. Я уверен, он мне еще вернет проигранное. Со временем. — Он аккуратно уложил деньги в бумажник и уехал.
Я глядел вслед красным огонькам отъезжавшей машины и чувствовал себя необыкновенно счастливым и спокойным. Выиграть скачку — само по себе многого стоит, а таксист, не зная, с кем говорит, подарил мне чек британских любителей скачек, теперь меня снова приняли в игру.
Смертельно измученный, я прислонился к дверям Джоанны и позвонил.
Но самые изнурительные двадцать четыре часа моей жизни еще не закончились. Предусмотрительная кузина правильно рассчитала, что я откажусь пойти к врачу, и привела его домой. Когда я вошел, он уже ждал, грубоватый, бесцеремонный шотландец с густыми бровями и тремя бородавками на подбородке.
Я говорил, что не выдержу осмотра и перевязки, но и он, и Джоанна остались глухи к моим настойчивым протестам. Они усадили меня на стул, сняли перчатки, куртку, рубашку отца и нижнюю шерстяную для скачек, которую я не вернул Майку, липкий пластырь с касторовым маслом и, наконец, ссохшиеся от крови повязки с запястий. К концу этой довольно жестокой процедуры комната начала кувыркаться так же, как Аскот, и я позорно скатился со стула на пол, мечтая остаться там навсегда.
Но шотландец поднял меня и снова посадил на стул со словами, что надо держаться и быть мужчиной.
— У вас всего лишь содрана кожа, — сухо заметил он.
Я начал тихонько смеяться, но шотландец был не склонен к шуткам. Он сжал губы так, что задрожали бородавки, и стал расспрашивать, что со мной случилось Я покачал головой и ничего не сказал. Тогда он перевязал меня и дал обезболивающие таблетки. Они оказались очень эффективными, и когда я добрался до постели Джоанны, то сразу же утонул в благостном
