— Берзин, Несторов и этот, как его… Уздечкин.
— Первых двух не знаю, а вот с Уздечкиным знаком. Падла еще та, — сказал сквозь зубы Лысый.
— Возможно… — Роман взял лежавшую на одеяле пачку сигарет и неторопливо достал одну.
Лысый, следивший за его движениями, усмехнулся и сказал:
— Из тебя хороший зэк получится.
— Это как? — удивился Роман.
— А так. Вот ты первый день в камере, а уже не спешишь. Некоторые суетятся — хвать, швырк, а ты двигаешься медленно. Это хорошо.
— Лучше бы из меня никакой зэк получился, — Роман тоже усмехнулся, — мне на воле как-то больше нравится.
— Ты знаешь… — Лысый тоже закурил, — я бы, конечно, мог тебя подбодрить, типа — не тушуйся, мол, отпустят тебя, все будет тип-топ и все такое прочее. Но лучше думать о плохом. Ты лучше считай, что уже получил десятку. Тогда, если будет меньше — это вроде как приятный сюрприз. Попал в камеру — живи в ней. Слышал, наверное, поговорку — и в тюрьме люди живут.
— Слышал, — криво улыбнулся Роман, — но чем-то она мне не нравится.
— Понимаю, — кивнул Лысый, — но тут уж ничего не поделаешь. В тюрьме свои законы. И свои поговорки. Я читал где-то, как один умный сказал… Как же он сказал?… Вроде — душа летает где желает. Во как!
— Дух воспарит где хочет, — сказал Роман.
— Точно! — Лысый звонко хлопнул себя по колену. — Дух воспарит где хочет. Красиво сказано! И верно, между прочим. А кто это сказал — не помнишь?
Роман только развел руками.
Гном поставил перед Романом большую фарфоровую кружку с душистым чаем и банку с сахаром. Потом снова метнулся в угол и принес оттуда картонную коробку, в которой были навалены сухари вперемешку с печеньем.
— Спасибо, — сказал Роман, и Гном, кивнув, удалился в свой угол.
Роман взял кружку и, осторожно вытянув губы, попытался сделать глоток, но чай был еще слишком горячим.
— Пусть остынет, — сказал он и поставил кружку на место.
Посмотрев на Лысого, он спросил:
— Вот ты говоришь, не нужно суетиться, а господин Гном, например… Как бы это сказать… все делает быстро.
— Быстро… — Лысый засмеялся, — а ему так нравится. Между прочим, Гном — не шестерка. И вообще, он не браток, не блатной и не вор. Просто ему нравится делать людям приятное, а мы не возражаем. И его не обижаем. Гном, он сюда случайно попал. Не то что некоторые особо опасные государственные преступники.
Лысый подмигнул, и Роман усмехнулся.
Посмотрев на Гнома, он спросил:
— А за что?
Гном засмущался, и за него ответил Лысый:
— Гном у нас работяга, пашет на Кировском заводе. Они после получки собрались у Гнома, его вообще-то Николаем Ивановичем зовут, и накирялись как следует. Гном вырубился, все ушли, а один остался. Пошарил по хате, забрал телек и видик, и тоже ушел. Утром Гном очухался, видит — добра маловато стало. Покумекал и допер, что взять мог только один. Как его звать?
Лысый повернулся к Гному:
— Карасев, — неохотно ответил Гном.
— Вот, — Лысый глубоко затянулся, — и наш дорогой товарищ Гном от большого ума решил выкрасть свое имущество обратно. В тот же день на работе сделал в раздевалке слепок с ключей этого Карасева, и вечером, когда Карасев пошел куда-то, вломился в его хату. А хата оказалась на сигнализации. И его повязали, как последнего лоха. За кражу. А Карасев этот весь такой гордый — Гном вор! Вот теперь Гном здесь и сидит.
— И что же дальше? — Роман посмотрел на грустно сгорбившегося Гнома.
— Ну как что? — Лысый пожал плечами. — Скорее всего будет сидеть. Дадут ему года три, и — на зону.
— И ничего не сделать?
— Денег дать Карасеву, чтобы он отступился.
— Ни хрена себе! — воскликнул Роман. — Ему еще и денег!
— Ага, — усмехнулся Лысый, — дать денег, тогда все можно будет прикрыть. И дело закроют, и вообще…
— Я бы этого Карасева… — Роман сжал зубы.
— Правильно, — кивнул Лысый, — я бы тоже. Но Гном-то человек мирный, тихий, что он ему может сделать?
Роман нахмурился, потом взглянул на Гнома и спросил:
— А сколько этот твой Карасев хочет?
— Три тысячи… — тихо ответил Гном.
— Долларов?
— Нет, евро…
— Вот гнида, доллары ему уже не годятся! И этих денег у тебя, конечно, нет.
— Откуда им взяться…
— Ладно, — Роман взглянул на Лысого, потом снова на Гнома, — когда к тебе придет твой адвокат?
— Завтра.
— Пусть позвонит человеку одному… Шапиро его фамилия. И пусть Шапиро даст твоему адвокату три тысячи евро. А если не даст, то я потом ему яйца оторву. Так пусть и передаст.
— Гоги передаст! — засмеялся Лысый.
Роман отмахнулся и, пересев на койку Гнома, прошептал ему на ухо номер телефона.
— Запомнил?
— Да, — ответил удивленный Гном, — девятьсот шестьдесят два…
— Да не вслух, — поморщился Роман.
— А, понял, — Гном зажал себе рот рукой.
— А точно хватит? — спросил Роман.
— Точно, — сказал Гном, — они уже обо всем договорились, дело только за деньгами. Слушай… те, Роман Батькович, а почему это вы решили мне помочь?
— Неважно, — Роман вернулся на свою койку, — это тебя не касается.
Лысый, с веселым изумлением следивший за разговором, встрепенулся и сказал:
— Во дела! А может, ты и меня отсюда вытащишь?
Роман повернулся к нему и, посмотрев в глаза, спросил:
— Он без вины тут мается, а ты ведь за дело сидишь? Так?
Лысый отвел взгляд и неохотно ответил:
— Ну, так.
— Вот тебе и ответ.
— Ишь какой добрый! — язвительно буркнул Лысый. — Но ведь на всех таких у тебя точно евро не хватит!
— Не хватит, — кивнул Роман, — но хоть одинто разочек можно доброе дело сделать, как думаешь? И ведь три штуки евро — не такая уж и страшная сумма, правда?
— Три штуки евро, — пренебрежительно отозвался Лысый, — это один хороший вечер в кабаке.
— А для него, — Роман кивнул на Гнома, — целая жизнь. Считай, что я один раз поужинаю дома. Макаронами.
— Хорошо быть богатым, — Лысый закинул руки за голову и мечтательно прикрыл глаза.
— Хорошо, — согласился с ним Роман, — но богатым и здоровым — еще лучше.
Лысый помолчал и спросил:
— А что там с Арбузом? Прослышал я, что общество его как бы под арест взяло… И вроде к нему серьезные претензии имеются.
— Все так и есть, — кивнул Роман, — а вытащить его только я могу. И теперь не знаю, что будет. Сижу на нарах, как король на именинах, и что делать — не знаю.
— Точно… — Лысый вздохнул, — слушай, певец, а вот песни — их вообще трудно писать?
— Песни… — Роман усмехнулся, — непростой вопрос.
— А кто сказал, что будет легко? — философски ответил Лысый.
— Никто. А насчет песен… Понимаешь, Лысый… Можно так тебя называть?
— А почему же нельзя? Все путем, погонялово у меня такое.
— Хорошо. Так вот, песни. Вот ты спросишь, например, у резчика по дереву, трудно ему резать или нет. А что он может ответить, если он режет уже двадцать лет, и руки у него сами ходят? Наверное — легко. Делать это легко, но научиться трудно. Но и делать иногда тоже непросто. Одна песня сама напишется, за пятнадцать минут, будто кто-то ее тебе прямо в голову продиктовал, а другая… Как застрянешь на какой-то одной строчке, и все. Труба. Ну не лезет ничего в голову, хоть стреляйся! Представляешь — почти вся песня написана, тридцать девять строк, а сороковая — никак.
— Ну и взял бы да написал что-нибудь, и дело с концом, — с умным видом сказал Лысый. — Подумаешь, одна строчка!
— Да? А ведь ты же сам потом скажешь — хорошая песня, а вот в этой строчке Меньшиков косяка дал.
— Ну вот еще!
— Не надо, — Роман махнул рукой. — Халтура — она всегда видна, и для этого не нужно быть профессиональным критиком.
— И что, из-за одной строчки у тебя песня стоит?
