Неожиданно Гамильтон ощутил, будто заглянул в душу Клиффорду – и понял: все беды Монро-Альфы происходили из-за того, что он никогда не был счастлив.
Бедному простаку нечем было защититься от окружающего мира. Марион же хватало сил на двоих.
Ему хотелось понять, как приняла свое новое положение Хэйзел, однако, невзирая на всю близость с Клиффом, он заколебался. Впрочем, Монро-Альфа заговорил об этом сам:
– Знаете, Феликс, меня немного беспокоит Хэйзел.
– Вот как?
– Да. Она давно говорила, что хочет оформить развод, но я как-то не придавал этому значения.
– Почему же? – напрямик спросил Феликс. Монро-Альфа покраснел.
– Ну, Феликс, вы все время меня сбиваете… Во всяком случае, она была очень доброжелательна, когда я рассказал ей о Марион. Она хочет снова вернуться на сцену.
Не без сожаления Гамильтон подумал, что для отставного артиста подобная попытка почти всегда оказывается неудачей. Однако следующие слова Клиффа показали ему, что он поспешил с выводами.
– Это была идея Торгсена…
– Торгсена? Вашего босса?
– Да. Он рассказывал Хэйзел о внешних базах – особенно, конечно, о Плутоне, но, полагаю, и о Марсе тоже, да и обо всех остальных. У них там совсем нет развлечений – если не считать видеозаписей и чтения.
Хотя специально над этой проблемой Гамильтон никогда не задумывался, однако прекрасно представлял себе ситуацию. За исключением туристских городов на Луне ничто не привлекало людей на другие планеты – только работа, исследования и изыскания. Немногие, посвятившие себя этому, мирились с тяготами внеземной жизни и по необходимости влачили монашеское существование. Само собой, Луна являлась исключением из правила; находясь у самого порога Земли, на расстоянии простого прыжка, она была столь же популярна в качестве места для романтических вояжей, как некогда Южный полюс.
– Не знаю, Торгсен ли подсказал или Хэйзел сама додумалась, только она решила собрать труппу и отправиться на гастроли по всем внешним базам.
– Вряд ли это коммерчески осмысленно.
– А этого и не требуется. Торгсен добивается правительственных субсидий. Раз уж космические исследования признаны необходимыми, доказывает он, значит, и моральное состояние персонала является заботой правительства – вопреки традиции, требующей невмешательства государства в дела искусств и развлечений.
– Хорошенькое дело! – присвистнул Гамильтон. – Да ведь этот принцип почти столь же незыблем, как гражданские права!
– Да, но это вопрос конституции. А Планировщики – не дураки. Им совсем не обязательно ждать прецедента. Возьмите хоть то, чем мы с вами сейчас занимаемся.
– Да, конечно. Как раз по этому поводу я к вам и заглянул – посмотреть, как далеко вы продвинулись.
В то время, когда происходил этот разговор, Гамильтон потихоньку, на ощупь разбирался в цельной картине Великого Исследования. Каррузерс не дал ему никаких конкретных рекомендаций и предложил первые несколько недель потратить на то, чтобы составить общее мнение о проекте.
То направление, которым занимался Монро-Альфа – Большой Стеллариум, – продвинулось заметно дальше прочих. Это и понятно: оно было задумано как самостоятельное предприятие намного раньше, чем кому-либо пришла в голову сама мысль о Великом Исследовании, впоследствии включившем его в себя в качестве составной части. Сам Монро-Альфа присоединился к этой работе значительно позднее, однако Гамильтон не сомневался, что со временем его друг выдвинется на одно из ведущих мест. Впрочем, сам Клиффорд придерживался противоположного мнения.
– Харгрейв справляется с этим делом гораздо лучше, чем смог бы я. Я получаю от него указания – я и еще человек шестьдесят.
– Неужели? А я считал, что вы один из руководителей всей затеи.
– Я специалист, и Харгрейв знает, как использовать меня наилучшим образом. Очевидно, вы понятия не имеете, насколько разветвлена и специализирована математика, Феликс. Я вспоминаю конгресс, на котором присутствовал в прошлом году – там было больше тысячи человек, но на одном языке я мог говорить самое большее с дюжиной.
– Хм-м-м… А Торгсен чем занимается?
– Ну, непосредственно в конструкторских разработках, естественно, от него проку мало – ведь он астрофизик или, точнее, специалист по метрике пространства. Однако он во все вникает, а предложения его всегда практичны.
– Понимаю. Значит, у вас есть все необходимое?
– Да, – кивнул Монро-Альфа, – если только у вас в рукаве не спрятаны гиперсфера, гиперповерхность и немного четырехмерной жидкости для тонкой смазки.
– Ну вот и сквитались. Вижу, что я снова ошибся – у вас уже появилось чувство юмора.
– Тем не менее, я говорю серьезно, – без тени улыбки отозвался Монро-Альфа.
– Хотя представления не имею, как все это отыскать и каким образом использовать, если удастся найти.
– А подробнее можно?
– Мне хотелось бы создать четырехмерный интегратор, чтобы интегрировать с поверхности четырехмерного эксцентрика. А такая поверхность является трехмерным объемом. Если бы это удалось, наша работа заметно упростилась бы. Самое смешное, что, не имея возможности построить такую машину, я легко могу описать ее при помощи математических символов. Вся работа, которую мы сейчас производим на обычных интеграторах с трехмерными эксцентриками, свелась бы к единственной операции, тогда как теперь мы вынуждены выполнять бесчисленное их количество. Это сводит меня с ума: теория так изящна, а результаты столь неудовлетворительны…
– Могу лишь посочувствовать, – отозвался Гамильтон. – Однако обсудить все это вам лучше с Харгрейвом.
Вскоре он ушел. Было ясно, что этой живой вычислительной машине никакая помощь не требуется, а дела проекта идут полным ходом. Проект был важен – чертовски важен! – исследование того, какой была и какой станет Вселенная.
Однако до получения окончательных результатов Гамильтону, конечно, не дожить. Клифф совершенно определенно заявил, что только проверка их предварительных расчетов потребует двух-трех, а может быть, трех с половиной столетий. И лишь после этою можно надеяться построить действительно стоящую машину, которая поможет им постичь доселе неведомое.
Гамильтон выбросил это из головы: он мог восхищаться интеллектуальной отрешенностью, позволявшей людям работать с таким размахом, однако это был не его путь.
В начальной стадии Великое Исследование как будто бы распадалось на полдюжины основных проектов, причем некоторые из них интересовали Гамильтона больше прочих, поскольку обещали результаты еще при его жизни.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
